Чтение онлайн

Гедройц поморщилась, как от зубной боли.

— Евгений Александрович, ну вы же знаете… Не люблю я эти бумажки. Руки делом заняты. Пока я тут буду каллиграфией заниматься, кто-то на столе умрет.

— Я понимаю, что вы блестящий хирург, Вера Игнатьевна, — сказал я твердо. — Вероятно, лучший из тех, с кем мне доводилось работать. И я ценю каждую минуту вашего времени у операционного стола. Но госпиталь — это не только операции. Это система. Истории болезни — это не просто бумажки. Это документ. Это информация для других врачей, которые будут вести больного после вас. Например, в эвакуации. Это отчетность перед Красным Крестом и военным начальством, а значит наше финансирование, жалование врачам и сестричкам.

— Вы сейчас про деньги!?

Фу ты, ну ты… Голубая кровь «Белозерова»! Про деньги ей скучно, никакой романтики.

— Вера Игнатьевна! Я требую, чтобы все истории болезни были приведены в порядок. Немедленно. Я понимаю вашу загруженность. Попросите Бурденко, он толковый парень, пусть поможет вам с записями после операций. Но контроль — за вами. И подпись — ваша. Это приказ.

Гедройц посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Я видел, что она злится, что считает это бюрократической придиркой. Но в глазах ее не было неповиновения. Она была человеком долга, хоть и своеобразным.

— Хорошо, Евгений Александрович, — сказала она глухо. — Будет исполнено. Раз приказ. Но не ждите от меня литературных эссе. Краткость — сестра таланта. Особенно в полевых условиях.

— Достаточно будет медицинской точности и полноты информации, — смягчился я. — Спасибо за понимание.

Оставался Михеев. С ним разговор предстоял самый неприятный. Я вызвал его к себе в палатку ближе к вечеру, когда основной поток операций спал. Александр Васильевич вошел, как всегда, немного сутулясь, в глазах — застарелая усталость.

— Садитесь, Александр Васильевич.

Он сел, вопросительно глядя на меня.

— Поступила жалоба, — начал я без обиняков. — Вернее, не жалоба, а… сообщение от персонала. Что вчера во время операции от вас исходил запах спиртного. Это правда?

Михеев вспыхнул, даже привстал. Потом потупился.

— Евгений Александрович… Да я только… рюмку одну для бодрости… Нервы ни к черту… Руки тряслись после ночи… Не спал.

— Рюмку? Александр Васильевич, вы оперировали тяжелых больных! Одно неверное движение — и все! Вы же опытнейший врач, вы понимаете риски! Как вы могли?!

— Виноват, — тихо сказал он, глядя в пол. — Бес попутал… Больше ни-ни… Честное слово…

— Я вам верю, Александр Васильевич. Верю, что вы осознали. Но оставить это без последствий я не могу. Вы — мой заместитель по медицинской части, пример для остальных. Поэтому… штраф. Десять рублей из вашего жалования. И официальный выговор с занесением. Если подобное повторится — отстранение от операций и отправка в тыл. Без разговоров. Вам все ясно?

Михеев поднял на меня глаза. В них была не обида, а скорее… стыд и горькое понимание.

— Ясно, Евгений Александрович. Справедливо. Спасибо… что так.

Он встал и вышел, не сказав больше ни слова. Мне было тяжело. Михеев — прекрасный специалист, работяга, человек, на которого я во многом опирался. Но дисциплина есть дисциплина. Сегодня одна рюмка, завтра две, пошло-поехало. Потом кокаин для бодрости. И финиш всё ближе.

Я остался один в своей палатке. За ее тонкими стенами продолжалась госпитальная жизнь — тихие разговоры, шаги санитаров, стоны больных, редкий смех. День был тяжелым. Но дальше будет только хуже. Это я знал точно.

Отъ редакціи «Новостей Дня»

Нашъ изв?стный писатель Н. Гаринъ, авторъ ярко-талантливыхъ произведеній — «Д?тство Темы», «Гимназисты», «Студенты» и др. отправляется на Дальній Востокъ, въ главный центръ военныхъ д?йствій. На столбцахъ нашей газеты Н. Гаринъ будетъ пом?щать свой «Дневникъ войны», въ которомъ будетъ постоянно д?литься съ читателями «Новостей Дня» своими впечатл?ніями и наблюденіями на театр? войны, отраженіемъ вс?хъ перипетій, которыя пройдутъ передъ его глазами.

Генералъ Куроки

«Daily Telegraph» приводитъ изв?стную въ общихъ чертахъ біографію ген. Куроки и зам?чаетъ: «довольно любопытно, что ген. Куроки получилъ свое военное образованіе въ Россіи». Сколько изв?стно, японцевъ въ нашихъ военныхъ заведеніяхъ никогда не было.

Когда устаешь, кажется, стоит только прикоснуться к подушке, и вырубишься мгновенно. Как бы не так. Голова гудит, очищая любые мысли за ненадобностью, а сна нет. Ворочался, пытаясь найти такое положение, в котором будет удобно, но успеха не достиг. Согнешь ноги — не то, выпрямишь — через десяток секунд колени сами начинают подтягиваться к животу. Еще и пытаешься при этом не побеспокоить Агнесс, сопящую рядом. Когда нашел ту самую позу, в которой было наименее неудобно, начал считать. Не баранов, прыгающих через кустик, а швы. А что, знакомое дело: вот она, культя бедра конечности, уровень ампутации — нижняя треть, рутинная процедура. Формируем культю, и… один, два, три, укол, выкол, узелок, второй, повтор через пару сантиметров… Что-то умное мелькнуло в голове, но мозг быстро уничтожил чужеродное явление, и я уснул. Вернее, выключил сознание.

И почти сразу мягкий толчок в плечо вырвал меня из забытья. Перед глазами плясали мутные пятна, в ушах еще стоял тихий гул лампы, тщетно пытающейся разогнать темноту в операционной.

— Ваше сиятельство! Срочно! Поднимайтесь!

Голос Михеева, хриплый и тревожный, резал слух. Я сел, автоматически нашаривая одежду.

— Что стряслось? — Агнесс тоже проснулась.

— Опять прорыв? — поинтересовался я. — Везут раненых?

— Хуже, Евгений Александрович. Поручика привезли. Из Седьмого Сибирского. Разведка напоролась на засаду. Тяжелое ранение в голову. Без сознания. Капитан, что его доставил, говорит — почти не дышит. Нужна трепанация, я княжну тоже поднял.

Ясно. Все, что связано со вскрытием черепа — это тушите свет. Нейрохирургия — самая сложная сфера в медицине. А сейчас и вовсе в зачаточном состоянии.

Я потер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна. Голова гудела. Поручик… Волков номер два.

— Ждите, сейчас буду! Дорогая, спи, — я повернулся к привставшей Агнесс. — Это надолго.

Через пять минут, наскоро умывшись ледяной водой и натянув чистый, хоть и неглаженый халат, я уже стоял в смотровой. На носилках лежал молодой парень, лет двадцати двух, не больше. Бледный, с шумным и неритмичным дыханием. Не удивительно, что сопровождающие решили, будто он уже умирает. Остатки окровавленной повязки лежали в тазу. В правой теменной области овальная рана, с сантиметр диаметром, из которой сочилась темная кровь. Зрачки разного размера, правый расширен, реакции на свет почти нет. А левый ничего, без изменений. Классика внутричерепной гематомы с компрессией мозга. Ну, погнали.

— Докладывайте — обратился я княжне, которая сама держала тонометр.

— Пульс нитевидный, сто тридцать. Давление шестьдесят на сорок. Падает, — доложила Гедройц. — Шансов… Стоит ли его мучить, Евгений Александрович?

Ну да, трепанации нынешние хирурги не любят. Слишком малы шансы у больных. Вот бы включить машину времени, перенестись лет на тридцать пять вперед, и пригласить оттуда Николая Ниловича, только повзрослевшего и с опытом. Я бы при таком раскладе спокойно ушел спать. Но чего нет, того нет.