Чтение онлайн

Небо постепенно затянуло тучами. Погромыхивало.

Подспудно Варе думалось: «Боже, какой же он хороший, какой свой, этот Петренко! Отчего же я так на него набросилась после того, как мы вернулись из прошлого! Зачем из комиссии уволилась!» И даже сказала невпопад посреди фразы полковника:

– Вы меня извините, Сергей Александрович, что я вас ночью дергаю. Но вы же понимаете: это мой сын. Никого дороже у меня нет.

– Не вздумай извиняться, Варвара Игоревна. Для тебя и твоей семьи я готов на что угодно.

И хоть последние слова полковника походили на своеобразное объяснение в любви, в лирическую сторону разговор не свернул, опять соскочил на деловые рельсы.

Петренко не стал говорить встревоженной мамаше: ее мужу во сне-видении якобы почудилось, что Арсения похитил некто, похожий на капитана Вежнева, – и эту версию полковнику придется отрабатывать. Но сказал ясно и веско:

– Полиция вряд ли будет активно искать похитителей, ребенок найден. Поэтому мне придется взяться за розыск по полной программе: видеорегистраторы, биллинг, опрос свидетелей.

– Вы и меня привлекайте. Чем смогу, помогу.

– Непременно. А я подниму в спецархиве данные о посмертном вскрытии подполковника Картыгина: что там написано о постороннем включении, которое тогда, в пятьдесят первом, на его головной мозг стало воздействовать.

– Вы же понимаете, как для меня это важно!

– Еще бы! Любой родитель с ума бы сошел.

У Вари вертелось на языке: «А вот Данилов не сошел, спит как ни в чем не бывало, на работу собирается», – однако она сдержала язвительную ябеду насчет мужа.

Полковник продолжил:

– Я предлагаю собрать консилиум из наших докторов, допущенных к секретным протоколам комиссии, пусть они осмотрят Арсения.

– Ох! Вот я сто раз подумаю, надо ли делать то, что случилось, предметом изучения комиссии. Мой ребенок, знаете ли, не подопытная свинка.

– Я тебя понимаю, но обещаю: устрою так, что все сделаем исключительно для его блага.

– Ага, а потом сведения о «болезни» Сенечки или его «ненормальности» осядут в архивах комиссии с пометкой: «Хранить вечно»?

– Я постараюсь сделать все совершенно конфиденциально.

Упали первые капли дождя. Они побежали к своим машинам.

Распрощались, и Варя даже чмокнула Петренко в щеку.

И тут дождь хлынул по-настоящему.

На обратном пути на Краснопролетарскую – считай, в центр – стали собираться пробки. Временами поливало как из ведра, и «дворники» не справлялись. До дома Варя добралась только около семи.

Муж самозабвенно спал, а вот сынок начинал просыпаться.

Потом Данилов благополучненько смотался на работу, а Сеня, как назло, капризничал и не желал ни играть в одиночестве, ни спать после завтрака или обеда: то ли вчерашние приключения давали о себе знать, то ли волнение матери ему передавалось, то ли последствия травмы сказывались.

Варя то и дело ощупывала голову и затылок малыша: никаких видимых изменений в кости не было, ранка практически зажила и стала почти незаметной. Да и, кроме капризов, вел он себя совершенно обычно, так же, как день или неделю назад. Однако от этого тревога все равно не уходила.

А вот ее организм оказался измучен переживаниями и бессонницей. Варя дошла до того, что несколько раз засыпала сидя, в то время когда ребеночек требовал играть с ним или читать.

И муж, как назло, уперся на работу, никаких от него вестей или поддержки. В десятом часу вечера, когда пора б ему было прийти, она не выдержала, сама Данилову позвонила. Старалась сдерживать себя, но все равно в подтексте звучало: сколько можно ей в одиночку тянуть малыша и переживать за него? Но на другом конце соединения ее встретил ледяной голос супруга, а фоном – музыка, хихиканье и шум какого-то заведения. Она не стала истерить и орать на гуляку, лишь в сердцах бросила трубку.

«Ах, ты вот как?! Так я ж тебе!» – А что «тебе»? Чем она, спрашивается, могла ему ответить? Варя из последних сил уложила Сенечку на супружескую кровать рядом с собой, так, что никакому Данилову места не оставалось, и уснула, отчасти согреваясь и утешаясь маленьким тельцем рядом.

Она даже не слышала, как и когда явился муженек. Лег он на диване в бывшем отцовском кабинете, а когда под утро Сенечка начал хныкать – пришел и забрал его к себе. Чуяла кошка, чье мясо съела.

В итоге Варя замечательно выспалась, а когда встала, в начале одиннадцатого, муж, веселый и бодрый, играл с сыном – строили пирамидку. Потом супруг стал дурачиться:

– Ну-ка, Сеня, скажи: «Мы боремся против зловещих сил империализма, за мир во всем мире…»

– Бя-бя-бя, – передразнивал в ответ ребенок.

– А теперь: «Киллиан Мбаппе нанес неотразимый удар в левую “девятку”»…

– Дя-дя-дя-дя-дя! – разразился малыш более длинной тирадой.

– Или так: «Лингвистические параметры художественного дискурса Хулио Кортасара…»

– Тя-тя-тя-тя! – расхохотался в ответ малыш басом.

– Да прекрати ты! – гаркнула на них Варя. – Что, право, за шутки!

– Вот видишь! Абсолютно нормальный ребенок. Все согласно возрасту и интеллектуальному развитию. Совершенно нет повода для беспокойства.

Поцеловал ее как ни в чем не бывало, а уходя, шепнул:

– Надо будет тебе кое-что рассказать важное. Давай я, когда поеду с работы, позвоню, а ты возьмешь Сеньку гулять, и мы встретимся на улице, поболтаем? Или в ресторанчик какой-нибудь зайдем?

– Угу, приглашаешь, а сам опять к полуночи заявишься!

– Нет, я тебе обещаю! Сегодня у меня на девятнадцать часов записи нет – закончу где-то в полседьмого.

Уговор Алеша сдержал – надо отдать ему должное, он крайне редко бросал слова на ветер. Позвонил без четверти семь:

– Я заказал на полвосьмого столик в «Семи саламандрах». Приходите с Арсением. Детские стульчики у них имеются. Закажем Сеньке безалкогольного пивка.

Ей, конечно, хотелось сказать, что пивной ресторан, пусть даже в среду вечером, не лучшее место для годовалого младенца, но она смирила в себе мамочкины страхи, да и отвлечься-развлечься тоже хотелось.

«Семью саламандрами» назывался чешский ресторанчик неподалеку, на Долгоруковской улице: семь минут пешком от дома (для нее с Сеней) и пять минут от метро – для Данилова.

Она приоделась, подкрасила глаза и губы. Сыночек вел себя идеально, даже при одевании в уличное не орал (как обычно), а только досадливо, но смиренно хмурил бровки.

Вышли из подъезда, и, как всегда, показалось странно: а ведь в Москве, особенно в центре, подобное сплошь и рядом. Вот они идут тихими дворами, срезая путь, – тишина, благодать, липы шумят, редкие прохожие шествуют навстречу или доставщик проехал с коробом на велике. А вот один шаг, и на шумной и суетной Долгоруковской – грохот, движение, несутся авто и снуют пешеходы.