Чтение онлайн

Сам Миша был полон воодушевления – да и я вместе с ним, что говорить.

– На самом деле древние воры-вандалы, сами не подозревая того, сослужили нам, будущим археологам, хорошую службу! Через лаз, который они проделали, в погребальную камеру проникла вода и там замерзла – возможно, сохранив для нас драгоценные артефакты. Впрочем, поплюем через левое плечо, чтоб это оказалось именно так.

В тот вечер мы долго не засыпали, сидя у костра, и увлеченно строили планы о дальнейших раскопках.

Но, как оказалось, на нашем пути выросли неожиданные неодолимые препятствия.

Наутро ни один из наших рабочих за дело не взялся.

Они хмуро сидели вокруг собственного разведенного к завтраку костра и лениво покуривали самокрутки, вулканами торчащие из их бород.

Миша пошел к ним, Карл Иванович увязался следом – ну и я тоже.

– Почему сидим? – осведомился Михаил.

Навстречу встал мужик Поликарп – явный у них заводила.

– Дело такое, товарищ начальник, – степенно молвил он. – Цена нас не устраивает, и ее поменять требуется. А до повышения работать мы не будем все как один, потому что баста.

Остальные глядели молча, но закивали, давая понять: мы заодно.

– Тэк-с, – промолвил Миша, – сколько же вы хотите получить?

– Работа-то тяжелая оказалась. Камни ворочай, деревья руби. Говорили нам: дело научное, а на поверку что? Батрачество.

– Так хотите вы сколько? Сами говорите и понимаете, что дело у нас научное, а у науки, тем более исторической, денег, знаете ли, немного. Мы ведь не нэпманы.

– Три рубли на душу в день мало. Десять рублев давай на одного.

– Нет, Поликарп, это непомерно много. Я, как руководитель экспедиции, столько вам заплатить не могу. Нет у меня таких денег.

– Хотя б по девять дай.

– Нет, никак не могу. Я ни на рубль не в состоянии поднять вам оплату.

– Хоть восемь давай.

– Да нет у меня подобных средств и быть не может! Если только вы половину вашего коллектива по домам отправите – оставшимся я смогу по шесть рублей платить, при условии, конечно, что производительность труда станет в два раза выше – проще говоря, если каждый из тех, кто останется, будет в два раза больше работать.

Поликарп подумал тяжело, посмотрел на окруживших его соратников и наконец молвил:

– Нет, так мы не согласные.

– Больше я ничего не могу поделать и другого вам не в силах предложить.

– Тогда мы все от вас уходим. Невыгодно это нам.

– Уходите? Ну и уходите, – совершенно спокойно проговорил Михаил.

Сердце у меня упало: как мы сможем сами, своими силами, две девчонки и четверо мужчин, вести раскопки дальше?

Мишу, казалось, это не заботило. Он отвернулся от Поликарпа и, насвистывая, пошел прочь – назад к раскопу.

Нам с Карлом Иванычем ничего не оставалось, как отправиться за ним следом.

– Э, так ты, товарищ начальник, заработанное верни! Пять дней работали, по три рубли на душу, двадцать пять человек. Итого триста семьдесят пять рублев получается.

Михаил остановился, оглянулся на тружеников почти весело.

– А это, друзья мои, совершенно невозможно! Мы с вами как договаривались: по окончании работ получите всю сумму сразу. А сейчас, в начале пути, что получается? Работа никакая не сделана, брошена на самом старте, а деньги с меня вы требуете. Так дело не пойдет. Не хотите трудиться, так прочь ступайте, да и вся недолга.

Поликарп и еще двое мужиков – обросших, черных, страшных – сделали несколько шагов, придвинулись к Михаилу и к нам.

– Давай деньги, начальник! – проревел он угрожающе. – А не то мы из тебя их вытрусим!

У меня, прямо говоря, внутри похолодело и затряслись поджилки.

– Хотите денег – идите работайте, – совершенно спокойно ответствовал наш начальник. – А если не желаете зарабатывать, так идите прочь.

Поликарп натуральным образом заревел, словно медведь, и надвинулся на Мишу, вздымая лапы.

Тогда Миша выхватил из кармана своей куртки револьвер «Смит и Вессон» и прицелился точно в лоб предводителю.

– Еще шаг, и ты покойник. И вы, примкнувшие к нему, – тоже. А остальных я сдам в ГПУ, и пойдут они по статье «контрреволюционный мятеж» прямиком под высшую меру социальной защиты. Так хотите?

Поликарп угрожающе проворчал что-то, но сделал шаг назад. Двое других примирительно и угодливо закивали Мише, забормотали что-то вроде: «Слышь, гражданин начальник, не надо “гепэу”», – схватили Поликарпа за руки и повели к остальным, которые издалека всматривались и вслушивались в происходящую мизансцену.

А Миша, казалось, ни на секунду не потерял присутствия духа. Он прямо-таки весело улыбнулся.

– Раз у нас началась отрыжка капиталистического строя в виде забастовки, давайте-ка пить чай! – провозгласил Михаил, и мы втроем вернулись к своему костру.

Издалека мы видели, как рабочие медленно и неохотно стали собирать инструмент, подпоясываться – а потом отправились к тропе, ведущей вверх, в сторону перевала Кату-Ярык. Они то и дело посматривали на нас – точнее, на Мишу, ожидая, видимо, что он окликнет, остановит и согласится на их требования или продолжит переговоры.

Но он не окликнул, не остановил.

А когда наши несостоявшиеся работнички скрылись вдали, Михаил бодро сказал:

– Не дрейфить и не вешать нос! Мы обязательно что-нибудь придумаем!

В тот же день Миша и Карл Иваныч ускакали в уезд. Они не сказали нам, что собираются предпринять, но потом, когда вернулись, по отдельным их репликам я поняла: в поисках они побывали в аймачном комитете ВКП (б), и там к просьбам ленинградских ученых отнеслись благосклонно.

А назавтра Миша собрал всех оставшихся и объявил:

– Вскоре должны подъехать работники. Они местные, из воинственного алтайского племени теленгитов. Никакой работой, подобной нашей, они ранее не занимались и более привычны к седлу, ружью и аркану, нежели к лопате. Однако ради советской науки готовы пойти нам навстречу. Поэтому в наших интересах все им, что от них потребуется, объяснить и всему обучить. Русский язык они понимают, изъясняться могут и имена тоже носят русские – они все крещеные и в церковно-приходской школе обучались. И церква, православная, замечу, в селении Улаган до сих пор действует – впрочем, это не нашего ума дело, а местных комсомольцев недоработочка. Платить им мы станем так же, как и прежним, три рубля в день, они согласны. Прошу их любить и жаловать.