Чтение онлайн

На площади перед горящей цитаделью монголы начали заранее торжествовать победу; опьянённые кровью, кричали они:

– Ещё один город, ещё одно царство пало к ногам нашим; возьмём же последнее убежище булгар, насладимся царскими жёнами и дочерями, захватим тонконогих коней; притащим на аркане самого эмира и бросим к шатру Бату-хана!

В это мгновение распахнулись ворота цитадели: булгары не пожелали ждать смерти, а сами пошли в последнюю атаку. Впереди скакал невиданный воин: в золотом плаще, в сверкающем позолотой шлеме с забралом, защищающем лицо, он рубил сверкающим в отблесках пожаров клинком – словно ангел возмездия с огненным мечом.

Ошеломлённые монголы заорали, подались назад, крича:

– Кояш-батыр вернулся! Смерть нам!

Страх был столь велик, а отчаянный натиск столь силён, что храбрецы, быть может, вырвались бы из пылающего города и скрылись в непроходимых лесах – но тут в дело вступил Субэдэй. Он хлестал плетью, плашмя бил китайским длинным мечом паникующих и рычал:

– Трусливые бараны! Повернитесь и сражайтесь, или умрёте раньше, чем булгарские безумцы!

И бросил в бой личную охрану Бату: нукеров в доспехах из связанных шнурами железных пластин, неуязвимых для стрел. Они копейным ударом остановили натиск и длинными мечами довершили дело: булгары сопротивлялись отчаянно, но их было мало. Слишком мало…

Золотого всадника вырвали из седла, навалились, обезоружили. Уложили лицом в пропитанную кровью грязь и уселись сверху, ожидая, когда придёт хан.

– Переверните его, – велел Бату, – очень интересно взглянуть на новоявленного Кояш-батыра. Признайся, Иджим-бек: ты, ко всему прочему, ещё и шаман, умеешь раздваиваться?

Стоящий позади хана высокий рыжеволосый юртчи промолчал; а распалённый схваткой Субэдэй-багатур поднял меч и сказал:

– Сейчас посмотрим, сколько здесь Солнечных Багатуров, или это лишь глупая сказка для утешения неудачников.

Пленного подняли. Содрали золотой плащ, сняли с головы позолоченный шлем: показалось перемазанное кровью и копотью лицо кыпчака.

– Самозванец, – усмехнулся Бату, – убейте его.

– Подождите! – крикнул юртчи. – Это лучший сардар эмира. Я поговорю с ним.

– Попробуй, – разрешил хан.

Дмитрий шагнул вперёд, посмотрел в грязное лицо друга. Тихо произнёс:

– Ну здравствуй, брат.

– А я не верил, – усмехнулся Азамат, – побил даже одного, когда тот заявил, что наша надежда, храбрый Иджим-бек, предал Булгар и сбежал к монголам. Искали тебя везде, мечтая найти живым – чтобы обнять, раненым – чтобы вылечить, мёртвым – чтобы оплакать и похоронить с воинскими почестями. А ты, оказывается, теперь при татарском обозе. Догрызаешь объедки, которыми пренебрёг даже старая собака Субэдэй.

– Я узнал тебя, – вмешался темник, – ты был нукером у моего друга Джэбэ, а потом командовал кыпчаками. И предал нас в Бараньей битве, дерьмо шакала. Сам, своими руками тебя…

Шагнул вперёд, поднимая меч. Бату-хан остановил:

– Подожди, орхон. Это всё очень любопытно.

Дмитрий сказал:

– Брат, я объясню. У меня не было выхода…

– Выход есть всегда, – перебил сардар, – ворота вашего рая, которые охраняет бородатый ключарь – один из них. Умереть честно – единственно верный выбор воина. Но ты перепутал выход с вонючей дырой в отхожем месте. Что же, это было ясно давно. С тех пор, когда ты начал спать с женой лучшего друга.

– Ты догадался…

– Хотя и говорят, что муж остаётся в неведении, даже когда начинает цепляться рогами за притолоку, я знал про измену всегда. Достаточно было увидеть ваши покрасневшие рожи, когда вы оказывались вдруг в одном помещении. Но я любил вас обоих и терпел. Что ты знаешь о позоре, монгольская шавка? Что ты знаешь о верности? Кому я это говорю…

– Прости меня, брат.

– Прекрати называть меня братом! – закричал Азамат. – Я проклинаю то мгновение, когда поклялся в вечной дружбе. Моя кровь, перемешанная с твоей, теперь отравлена и жжёт изнутри, как жидкое дерьмо шайтана. Поскорее бы мне отрубили голову, чтобы жидкость вытекла наконец и не поганила моё тело. Хорошо, что Айназа умерла, так и не узнав, какое ничтожество она любила.

– Умерла?

– Да. Погибла на стене цитадели с луком в руках, как и многие женщины Биляра. Они-то знают о гордости и чести, в отличие от тебя.

– Азамат…

– Заткнись. Надоел. Подумай лучше, нужен ли твоим сыновьям отец-предатель.

Азамат шагнул к Батыю, и мгновенно в его грудь упёрся меч нукера. Сказал:

– Хан, я слышал о тебе, как о мудром правителе, который способен оценить хорошего противника. Я был хорошим врагом для тебя?

– Отличным, – кивнул Бату.

– Тогда ты исполнишь мою просьбу?

– Говори, сардар. Проси, что хочешь: жизнь, свободу, коня. А лучше – место рядом со мной. Мне нужны такие бойцы, и если ты…

– Нет, – невежливо перебил кыпчак, – я прошу об одном: вели убить меня прямо сейчас. Я не могу смотреть, как горит покорённый Биляр, и я не хочу находиться в одном мире с этой рыжеволосой шлюхой: её вонь невыносима. Убейте меня!

Бату посмотрел в пылающие чёрным огнём глаза сардара. Кивнул.

Нукер умело ударил в сердце: Азамат умер быстро и без мучений.

Бату наклонился. Поднял золотой плащ, перемазанный кровью кыпчака, протянул Дмитрию:

– Он твой. С этого мгновения носи его, не снимая.

– Нет, – отшатнулся Ярилов.

– Да, – холодно улыбнулся Бату, – привыкай: в моём улусе приказы исполняются беспрекословно. Носи его, чтобы все знали: Солнечный Багатур – в наших рядах. И чтобы Субэдэй не слишком задирал нос, видя перед собой напоминание о его поражениях.

Бату пошёл, сапогом отодвигая с пути умирающих. Субэдэй положил руку на плечо Ярилову. Тихо сказал:

– Добро пожаловать к нам, Иджим. К тем, кто переступил через себя ради великой цели.

Темник давно ушёл. Стонали раненые, трещали пожары: огонь пожирал остатки столицы погибшего великого царства. Солнце в ужасе скрылось в облаках чёрного дыма, чтобы не видеть, как человек в забрызганном кровью золотом плаще молча стоит над трупом бывшего брата.

1237 г., Восточная Европа

Мелочей не бывает.

У багатура должная быть при себе костяная игла и моток крепких ниток, шило и куски кожи – вдруг понадобится ремонт? Два лука и два колчана. Три коня, а лучше – пять. Кожаный панцирь, прикрывающий грудь, и железный шлем. Кожаный мешок для пожитков; его можно надуть и пересечь реку, держась за гриву коня. Аркан и котелок нужны тебе, боец, не меньше, чем топор и нож. Некоторые щеголяют с трофейными мечами и саблями, но это – баловство; впрочем, воины Империи из кыпчаков и аланов, туркменов и чжурчженей умело пользуются этим оружием.

Если поход долог, то багатуру не нужна юрта: небо ему крышей, седло – постелью; можно спать на ходу, верхом на неутомимом коне, а ветер споёт колыбельную.

Если нет времени на охоту, то верный скакун и здесь выручит: надрежь жилу на шее и выпей немного горячей крови: это поддержит силы. Если нет времени на привал и костёр, то нарежь сырое мясо полосками и положи под седло: за день скачки оно размягчится и пропитается солёным лошадиным потом.

Если едущий впереди тебя обронил вещь, то немедленно подними её и верни товарищу: он выручит тебя в другой раз, а за пренебрежение к беде соратника тебя выпорет палкой десятник. Иглу потерял или забыл моток верёвки – тоже получишь положенные десять ударов. А оскорбишь муллу или бородатого папаза, жреца любой религии, то тут палкой не обойдётся: голову тебе с плеч, багатур. Или ограбишь кого-нибудь до того, как разрешат начальники: грабёж – это тоже искусство, и нельзя творить его как вздумается.