Чтение онлайн

Дмитрий рванулся – гридни повисли на плечах. Крикнул:

– Убийца! Подонок! Дерьмом собственным захлебнёшься, доберусь до тебя…

Рязанец побледнел. Тихо сказал:

– Да, я не святой. И корыстен, и властолюбив. И часть греха за смерть Анастасии – на мне, за что каялся, и епитимью себе выпросил у епископа, и церковь поставил Святой Великомученице Анастасии Узорешительнице. Да только это – разное: ради стола княжеского на подлость пойти или отечество своё предать, врага страшного в свой дом через чёрный ход притащить.

– Вы не продержитесь и сутки.

– Да знаю я, – тоскливо сказал Юрий, – всё знаю. Ни один на помощь не пришёл. Юрий Владимирский даже не ответил на просьбу. Надеется, что отсидится в сторонке, что монголы до него не доберутся. В Чернигов посольство отправил, лучшего боярина – Евпатия Львовича. Знаешь, что Михаил Черниговский ответил? «Где вы были, когда я на Калке с татарами бился? Вы мне тогда не помогли, так и я сейчас пальцем ради Рязани не шевельну». Понимаешь? Не осознаёт, что не моя судьба сейчас решается, не княжества моего – всей Руси судьба. Тоже думает, что до него ход не дойдёт. Дойдёт! Попомни моё слово: я умру сейчас, а он – потом, и тоже от руки татарской.

Дмитрий молчал. Гридни пыхтели, держа за руки.

– Отпустите его, – махнул рукой Юрий, – он себя уже так наказал, что никто лучше не накажет.

Дружинники отошли. Подали пояс с двумя мечами. Юрий сказал:

– Прощай, князь. И прости. Я уже понял: зло возвращается. Да поздно понял.

* * *

Весь день скрипели вороты монгольских самострелов; оглушительно хлопала тетива толщиной в руку, круша стены заострёнными брёвнами. Молчаливые силачи, вытирая обильный пот, сбросили тулупы на снег; туда же полетели мокрые насквозь рубахи. Голые по пояс, не замечая мороза, вновь хватались за деревянные рукояти, тянули; скрипело дерево, звенели от напряжения рога арбалета. Китаец осторожно взял круглый глиняный сосуд, наполненный секретным составом из нефти и серы, туго обтянутый несколькими слоями бечёвки, пропитанной смолой. Положил в желоб, поднёс факел: оплётка загорелась, задымила. Заорал:

– Давай!

Помощник ударил по спусковому рычагу: завизжала освобождённая тетива, заскользил по смазанному жиром желобу снаряд.

– Шшуух!

Полетело, кувыркаясь, дымящееся ядро. Звонко лопнуло, ударившись в деревянную стену башни; выплеснулась смесь, вспыхнула, вгрызаясь в брёвна. В башне забегали, начали лить воду; но нефтяное пламя не гасло – наоборот, ещё больше расползалось по стене.

– Шшуух!

Рядом взорвался огнём очередной снаряд. Высунулся из бойницы отрок с деревянной бадьёй; хлопнула тетива – парень повис вниз головой со стрелой в горле.

Огненные снаряды перелетали через стену; сначала пожары тушили, но скоро не стало ни воды, ни сил; очаги разгорались, увеличивались, соединялись, выбрасывая в небо жирный чад и снопы искр; и, в конце концов, весь город превратился в один огромный костёр.

Солнце покинуло небо, не в силах видеть этот ужас, вытолкнуло вместо себя луну; но никто и не заметил, что пришла зимняя ночь – было светло и жарко от пожаров, как летним днём.

Батый решил не ждать утра и дал команду на штурм.

Подгоняемый копьями, вперёд пошёл хашар из пленных, заполняя трупами многочисленные проломы в стенах; а следом в город ворвалась монгольская конница.

Рязань погибла.

* * *

Тысячник подбежал к Бату:

– Хан, нам не хватает людей! Багатуры валятся с ног. Пленных ведут и ведут, сабли уже затупились.

– Чего ты хочешь?

– Вели перераспределить урусов, пусть и другие тысячи поработают.

– Ладно.

Тысячник благодарно оскалился, побежал к своим.

Полуголые люди со зверски скрученными руками ждали своей очереди. Их подводили, ставили на колени в бесконечные неровные ряды. Тыкали жалом сабли в затылок: наклонись. Вдоль шеренги шёл вспотевший багатур и рубил: голова отлетала, катясь и подпрыгивая. Тело выстреливало в небо дымящимся фонтаном и падало. Ещё шаг – удар: сивый бородатый шар, закатив глаза, скачет капустным кочаном. Ещё шаг – удар: косы разлетаются, сметая снег. Ещё шаг…

В этом конвейере самым жутким были не последнее бульканье из перерубленной шеи, не потоки чёрной крови, смывающей снег до дымящейся, оттаивающей посреди зимы земли. А – равнодушие, с которым делали рутинную работы монголы.

Новые ряды вставали на колени. Одни багатуры отходили, отдуваясь, размахивая натруженной рукой – на их место вставали следующие. Потом возвращались отдохнувшие.

Визжали точильные бруски; сабли быстро тупились, зазубренные о шейные позвонки.

Сотник уже не кричал: охрип. Рукой показывал: следующие.

Шаг – удар. Шаг – удар.

Бату повернулся к Субэдэю:

– Вообще-то это не очень разумно.

– Что? – не понял темник.

– Рубить головы. Оружие стачивается. Люди устают, а утром в поход. Надо придумать что-нибудь более эффективное.

– Я подумаю.

– Ага. И юртчи своих подключи, высоколобых. Кстати, а где Иджим?

– Не видел. Прикажу найти.

– Ладно, надо хоть немного поспать. Пошли. Очень длинный день.

– У нас впереди ещё немало длинных дней, хан. В этой стране полно городов, и каждый набит урусами. Ещё рубить и рубить.

* * *

Женщина была в одной сорочке. Дмитрий бессильно опустился на колени, одёрнул подол, прикрывая посиневшие голые ноги. Золотые распущенные волосы разметались по снегу, перемешанному с бурыми запёкшимися комками; к груди прижался ребёнок, почти младенец. Рядом лежал, уткнувшись матери в бок, второй – чуть постарше.

«Им же холодно», – вдруг понял Ярилов.

Сбросил золотой плащ, прикрыл. Расправил подбитые мехом полы. Пошатываясь, пошёл дальше.

Один конец бревна догорал; красные огоньки подмигивали, прощаясь. И гасли. Сел на второй конец: звякнули мечи, мешая. Вытащил из ножен короткое изогнутое лезвие с золотым шариком на рукояти. Посмотрел. Вдруг закричал:

– Ты во всём виновен, железка орхонская!

Бросил на землю, затоптал. Расстегнул пояс с длинным боевым мечом, отбросил. Пошёл дальше.

– Эй, православный!

Остановился, не понимая. Переспросил:

– Ты меня?

– А кого же ещё, мил человек? – закивал старичок, перемазанный в саже. – Тут больше и нет никого живого. А мёртвых-то полно.

– Чего тебе?

– Помог бы. А то я уж не молоденький. Руки отваливаются.

И показал на раскоп.

– Так-то землю не взять, каменная, – захихикал старичок и подмигнул, – так я под кострищем ковыряю. Здеся оттаяло чуток, можно.

Дмитрий молча отобрал заступ, ударил – земля захрустела, поддаваясь. Копал яростно, всю душу вкладывал.