Чтение онлайн

Настроение Шарканя в предвкушении разлуки испортилось: он хлопнул Катрю головой, подарил Северину укоризненный взгляд и едва не грызнул руку, пытавшуюся ухватить за уздечку.

— Как горд, — прокомментировал Дмитрий без тени эмоции.

Из приземистого рыбацкого сарая пчеловод вытащил лодку, видевшую лучшие времена, и добавил пару крепких ясеневых опачин.

– Потопить вас надумал, – заявил Игнат.
– Эта скорлупа мигом на дно пойдет!

– Смолил недавно. Выдержит десяток человек, – ответил хозяин.
– Не нравится - бейте в гузно.

Василий заверил, что им все нравится.

— Может, угостишь нас обедом?

– Нет.

Они покидали сумки к лодке, без долгих прощаний оставили Гната с гостеприимным хозяином и двинулись в Киев водой. Гребили парами, вычерпывали воду: в одном месте лодка протекала, и характерники помянули пчеловода злым тихим словом. За этим исключением плыли без разговоров, только Матусевич рассказывал, куда направить лодки и какие ориентиры высматривать.

Днепр нес тихим, спокойным течением. Леса на левом берегу исчезли: все поросло вражескими лагерями, как огромный человеческий муравейник. Когда-то Орда была непрестанной конной саранчой, но ныне превратилась в новейшую армию, состоявшую из могучей кавалерии, огромных пехотных корпусов и мощной артиллерии — не имели разве воздушной флоты. Солдаты изумрудных улусов, охватывавших почти всю Азию, компенсировали недостаток военной муштры численностью и жаждой завоевания.

Северин впервые увидел врага, о котором только слышал: при далеком берегу, под косыми лучами вечернего солнца, купались мужчины, и ветер приносил их далекий шум. Характерник всматривался в те небольшие фигурки, чувствуя пылкую ненависть. А когда заставил себя перевести взгляд на киевский берег, бастионы городской крепости ответили ему пустыми бойницами. Многочисленные пушки, которые должны были поливать беззаботных купальников ядрами, молчали. Северин всматривался в знакомые склоны, и с болью считал каждый изумрудный флаг. Видел изуродованные артиллерийским огнем защитные стены, разрушенные речной, порт цеппелинов — поваленные башни напоминали сломанные клыки — наблюдал безлюдные улицы и уничтоженные каменные дома... Все замерло немой руиной.

Встретили несколько рыбаков: те провожали отряд взглядами исподлобья. Благодаря опытному вождю Василию лодка прибыла на нужное место к сумраку, пристала к небольшому причалу, и Северин подумал, что когда-то здесь бывал. Звуки человеческого дома уступили место тишине; плоды фруктовых деревьев клевали птицы; тропинки медленно зарастали. Несколько хат обернулись черными остовами пожарищ, остальные таращились на пришельцев мертвой тьмой окошек.

Когда они добрались до названной Василием хижины, Северин вспомнил.

– Здесь родилась Оля! – Катя опередила его. — В этом доме!

Она улыбалась так счастливо, словно увидела дочь у двери.

– Удивительное совпадение, - сказал кобзарь. – И хороший знак! Хорошо, что дом уцелел, потому что я переживал. Ключ ищите в третьем кувшине под окном... Здешняя хозяйка имела мужа-сероманца, но я не знал, что она была повитухой!

– А где старуха сейчас? – спросил Северин.

– Неизвестно, – Матусевич постучал костылем по земле. – Отсюда все уехали. Я могу провести в другие помещения, но там наше появление привлечет слишком много внимания, а из-за столичной моды на измену это может иметь губительные последствия...

В доме было пусто. Запахи выражали давнее отсутствие человека. Характеристый дуб, росший во дворе, исчез.

... Первая граница. Двое беспризорных псов добежали до стенки из нескольких набитых землей мешков и миновали ее под безразличными чатовыми взглядами.

Времени не теряли: при свете дня Филипп и Катря в волчьих подобиях смахивали на собак, поэтому утром двинулись исследовать лагерь Темуджина и его окрестности. Притворялись, будто метят территорию, лежали в тени, выпрашивали еду — а на самом деле следили, не покинул ли верховой каган стальной раковины, наблюдали смены часовых Сонгосон, выглядели маршруты и места, откуда к шатру будет легче подобраться.

– Там целый ритуал, – докладывала Катя вечером. — Новоприбывшие выстраиваются, все десять рядов шагают вперед, затем образуют коридор, и новая смена бежит подпирать спинами стенки шатра. Коридор мигом исчезает, после чего первая линия марширует отдыхать до палаток. Стража длится десять часов. Каждая ряд ежечасно делает шаг, пока не становится первой линией, после чего покидает чат.

— Темуджин наверняка крепко спит, когда ему не мешает такая ежечасная суета, — хохотнул Василий.

– С такой охраной можно и поспать.

Игнат обязательно спросил бы, как они серут, когда на страже, подумал Северин, и поймал себя на ощущении, что Энея не хватает.

Они составили черновой план покушения, после чего разведку повторили на второй, а затем и на третий день. Ордынцы на площади привыкли к двойке волчьих псов, охотно подкармливали их и даже придумали имена.

Ярема после расчетов описал Василию, что ему необходимо, и после кобзарь исчез, запретив сопровождать себя. Через несколько часов, постукивая костылем, вернулся с небольшим свертком, спрятанным в чехол рядом с бандурой, отдал свертку Яровому и пропал снова. Так повторилось несколько раз, пока шляхтич не сложил свертки вместе, цокнул языком и провозгласил:

— Сиськи святой Агаты!

Свертки хранились в комнатке, которую Ярема тщательно закрывал на носил при себе ключ.

— От такого кощунства, пан Яровой, у почтенного галичанина язык должен засохнуть независимо от конфессии.

— Не буду читать лекций о детонации, фугасности, бризантности и других взрывных науках, но скажу одно: это будет чертовски яркий фейерверк. Хорошая работа, Василий.

Матусевич довольно улыбнулся.

— Это все подарочки от тех, кто не сдался.

— Но мы благодарим их, — сказал Северин.

Существует ли судьба, когда прислала встречу с кобзарем, который, несмотря на вырванные глаза, стал им вождем?

Впервые за много дней Чернововку не приходилось куда-то ехать, и свободное время проводил в одиночестве в раздумьях — в ивовой тени у воды, на одичавшем огороде, где самовольно пророщенные овощи соревновались за землю с сорняками, или на кровати в комнате, где он впервые увидел жену после рождения Оли.

Катя захотела ночевать здесь.

– Трудно было рожать? – спросил Северин.

– Не помню, – Катя кивнула головой. — Было долго... Больно... Но боль почти забылась.

В ее воспоминаниях чаялась тоска по дочери.

— Мне положили ее на грудь... Такую причудливую, совершенно не похожую на розовый толстощекий младенец! Пожалуй, я была так же далеко от прекрасного образа молодой мамы. Когда тужишься, то перед ребенком рождаешь кучу дерьма, ты знал?

– Теперь знаю.

– Она принялась криком, я прошептала какую-то нелепую дуру – и она замолчала. Открыла глазки-щелочки, посмотрела на меня.