Чтение онлайн

За повозками скопилось три десятка больших палаток, набитых напутниками. Все сидели или лежали на сумках и клочьях, защищая добро от воришек, и горе тому, кто прибыл сюда одиночеством. Кому места в палатке не хватило — устраивались между ними, игнорируя требования распорядителей освободить проходы и не препятствовать двигателю. К сердцу лагеря - кухне, где в огромных котлах готовились питательные блюда - тянулась длинная плотная очередь, в которую кто-то вечно пытался вскочить. Нахал проучали кулаками, после чего они уныло искали хвоста неприветливого человеческого змея, извивавшегося по всему лагерю, занимали место, а затем первыми бежали избивать новых нахал. Отдельные смекалки продавали места в очереди за медяки.

Возле кухни разместились небольшая часовня и штаб распорядителей, которые дневно и нощно пытались навести хоть какой-то порядок в постоянном движении сотен незнакомцев, которые, со своей стороны, не желали прислушиваться к каким-либо советам относительно собственной жизни.

Еще одна гримаса войны.

– Пойду за водой, – Северин размял одревесневшую после долгой езды спину.
– Эней, составишь компанию? Коням тоже нужно принести.

– Только узнаем, где здесь наливают, – не противился Игнат.

— Я пойду за дровами, — решил Ярема.

– Займусь лошадьми, – сообщила Катя.

Филипп созерцал, как они расходятся по делам. Обычно он помогал справляться с лошадьми, однако в последнее время они двигались — даже собственная кобыла каждый раз сопротивлялась и пыталась грызнуть. А Буран не боялся бы, подумал Олефир. Старый добрый Буран... Все остальные, по сравнению с тобой, недостойны ломаного шеляга клячи.

– Присмотришь Павла?

– А ты куда собрался? – удивилась Катя.

— Хочу между людьми уйти. Давно уже не был среди людей.

Она кивнула, складывая садилась рядом.

— Как ты имеешь?
– спросила невнимательно.

Мыслями Катя была с дочерью.

— Не бойся, никого не разодраю.

После полнолуния всегда легчало, но уже через несколько дней натягивались незримые струны, сжимались на шее удавкой, человеческое тело становилось неуклюжим и чужим, граница между формами стиралась...

— Павлин, ты остаешься с Искрой. Хорошо? Жди здесь. Я скоро вернусь.

Савка помахал обеими руками в знак согласия.

Между повозок россыпью горели костры, и приятный запах дыма приглушал вонь. На треногах булькали казанчики, от них вкусно тянуло горячим вареньем. Незаметным одиночкой Филипп шел между костров, возле которых готовили, ели, пили, курили, разговаривали. Визгливыми стайками играли дети, безразличные к неинтересным взрослым разговорам; за ними бегали собачки, которых добросердечные хозяева не бросили на произвол судьбы. За телегами, между палатками, костров не курили: из-за риска пожара открытый огонь запрещался под угрозой немедленного выселения, и у огня были разве что распорядители, поэтому здесь царили сумерки. Огни лагерной кухни разгоняли мрак, манили аппетитными запахами. В очереди за едой выстраивались люди, которые никогда бы не встретились при других обстоятельствах: от скуки и долгого ожидания они говорили, как старые знакомые. Хрупкое общество, сплоченное общим горем, разъедено недостатком доверия.

Филипп останавливался послушать разговоры. Никогда не вмешивался и шел дальше.

— Да черт его знает, сколько выдержат! Пока держатся крепко, сдаваться не хотят, — восклицал юношеский голос. — Да и с цепелинами наши хорошо придумали, киевлянам сбрасывают запасы, ордынцам — смерть!

— Только изумрудным это все как укусы комаши, сил у них пруд пруди, — ответили ему. — Мало воздухоплавателей. Хотя, безусловно, помощь осажденным — хорошая выдумка.

— Да долго ли они будут стоять? — спросили хриплым басом. — Три месяца в осаде...

– Сколько придется – столько и будут стоять! Городской голова там настоящий кремень, залог – непоколебимая! Будут защищать стены до последнего, — заявил юноша. — Не то, что тот убийца Яков, направил пятками в Винницу...

— Послал Бог гетмана на нашу голову, — поддержала старуха.
– Фигляр! Штукарь! Мартоплес! Враг идет, а оно убегает!

— Это не враг, а сам дьявол... Не может человеческое воображение обрисовать тех ужасов, что они творят! Я такого при бегстве насмотрелись – не знаю, как при уме осталась, – затараторила молодица. — Тела, всюду человеческие тела... Каждую ночь в кошмарах вижу. Взрослые и маленькие, навзничь разбросанные под открытым небом... Было село - нет села. Мама родная! Лиса так обожралась, что даже кур не таскали...

— Покупаю иконы, украшения, золото, серебро, кораллы, жемчуг, — прогумнели со стороны.
– Плачу искренней монетой.

Муж стрельнул на Филиппа быстрыми тревожными глазами, лизнул потрескавшиеся губы. Менялы – неизменные спутники войны. Этот, наверное, с распорядителями лагеря не делился, и заметно нервничал. Олефир молча обошел его.

— Усыпленные годами мира не слышат колокола войны! Кривят парсунны от газетных заголовков, но делают вид, будто ничего не изменилось! Жалуются на новые налоги, но верят, что досада скоро пройдет! Смотрят мимо беженцев, но сетуют, что все несчастья от них! Повторяют каждый день как охранную молитву: война-то-далеко-а-здесь-все-спокойно.

Мужчина с шляхетской осанкой вдохновенно произносил возле одной из палаток. Люди слушали выступление с упоением.

– И действительно, вокруг них сама идиллия и пастораль! Вдруг на горизонте вспыхнут зарева, тишина разразится оглушительной какафонией, и, ступая шагами-вырвами по разорванному ветошью иллюзий, война приблизится к руинам городских ворот! Схватит каждого ледяными когтями за подбородок, выбалует фасеточные глаза — мозаики взрывов, трупов, изнасилований, голода, мародерств — и никто не сможет отвести взгляда!

– Браво!

– Так и есть!

Ему зааплодировали, мужчина улыбнулся и поклонился. Филипп присоединился к аплодисментам, задумался, не читал ли подобных строк в каком-нибудь произведении, но ни одного не вспомнил. Пожалуй, это был уникальный монолог.

Далее в очереди разглагольствовал другой декламатор — дородный, злобный, постоянно глотал слова и брызгал слюной.

— А что нам, люди, к тому, кто наверху сидит — гетман или хан? Одна сатана! Ничего не изменится! В поте лба бушевали и бушевать будем, потом заработанное на налоги отдавали и платить продолжим! Был трезубец, стал орел... Какая кому разница в этих рисунках? Или этот флаг кого-то кормит? Все панские бздуры, а у простых людей чубы трещат. Зачем столько жизней потеряли, а?

Речь слушали в зловещей тишине. Муж воспринял ее за молчаливое одобрение, от чего возбудился еще больше:

— Оно московит в своем улусе больше сотни лет живут и горя не знают! А мы чем хуже? Зачем воевать? Людей терять, кровь проливать... Лучше жить себе тихонько, как...

Мысль мужчина не закончил, потому что его начали избивать с двух сторон сразу. Неудачник закрыл голову и бросился наутек. Никто не преследовал: терять место в очереди этого не стоило.

– Ищешь любовь, любчик?