Чтение онлайн

– Так, все, я должен рапорт писать, а вы делайте свою работу, зеньоры следователи!

Из черной кареты, подкатившей к оцеплению, показались двое – белые шерхарры с сабельными клыками, которые на самом деле звались не шерхаррами, а викарнами. Настоящие следователи тайной службы Арбализеи.

– Уходим, – прошептал я Себастине.

Солнце поднималось в зенит, жара, волной затапливавшая улицы Арадона, совсем скоро погрузит город в послеобеденную дрему. Приближалась сиеста, а я садился в раскаленный душный салон стимера и думал лишь о том, что теперь мне совершенно точно следовало выкроить время и сходить на представление «Цирка Барона Шелебы».

В баре царил полумрак. Окна закрывали старинные тяжелые жалюзи, набранные из планок темного дерева, двери были открыты настежь, но свет не проникал внутрь, потому что солнце уже переползло на другую сторону и теперь выход на улицу был в тени. Бармен доверительно дремал за стойкой, подперев щеку широкой ладонью. Мухи сонно жужжали вокруг старинной свечной люстры, им тоже было жарко. В целом местечко казалось неплохим, но…

– Благородному тану не пристало тратить время в заведениях столь низкого уровня, хозяин.

– Пока мы не дома, называй меня «господин» или «монзеньор», Аделина.

– Простите, господин.

Я сделал глоток из кружки. С настенной иконы смотрел какой-то святой из культа Все-Отца, кажется, Притозо, защитник пьяниц. Представьте себе, есть и такой, оберегает несчастных выпивох, чтобы они не замерзли ночью, заснув на улице, и не ломали шеи, спьяну спотыкаясь. Это показалось примечательным, потому что Арбализея была религиозной страной, но последователей культа Все-Отца в ней насчитывалось немного – зильбетантизм был силен и агрессивен.

– Сиеста почти закончилась, господин, мы можем выйти.

– Хм, я думаю вот о чем, Аделина, мы должны навестить ту, что лишила де Барбасско жизни, Валери де Тароска. И было бы неплохо изучить останки тана эл’Тильбора, но в документах не сказано, где они. В них даже не сказано, как он умер, черт подери. Мы напали на след с этими мертвецами. Если это Адалинда убила де Барбасско и эл’Тильбора, нам необходимо найти мотив, способ и доказательства ее связи с темными искусствами. Оккультизм сам по себе не приветствуется в Арбализее, но он не противозаконен. Если она владеет чем-то серьезным и если появятся неоспоримые доказательства, церковь сожрет бруху живьем, и король ее не спасет, а если попытается – сожрут и его.

– Великий теогонист посмеет поднять руку на монарха? Как дико.

– Вот что бывает, когда в стране отсутствует единство власти… Вспомнилось, что у нас есть и другое дельце сегодня. – Я поднялся, надевая шляпу. – Сударь, время!

Дремавший в углу шофер вздрогнул и неловко заторопился к дверям. Себастина выложила на стойку несколько кахесс, и мы покинули бар.

Отправляясь в Арбализею, я заблаговременно озаботился созданием готовой агентурной сети. Было ясно, что, зная о чужих агентах, коим будет дозволено орудовать в его владениях, Хайрам эл’Рай бросит все силы своей службы, чтобы установить контроль над мескийскими соглядатаями. Фактически информация – это главная ценность, за которую ведется война разведок, и хороший шпион всегда об этом помнит. Всех моих агентов старик эл’Рай не нашел, но он изъял множество звеньев из длинной цепи, многие шептуны оказались бесполезны, а поэтому я обратился к эл’Ча. Тот задействовал свои связи, более старые и скрытые.

Как бы то ни было, оставалось искренне радоваться, что кроме банды подкормленных кавандеро [142] эл’Ча оставил мне в помощь еще одного весьма полезного индивида. Как следовало из бумаг, Жан-Батист Лакроэн, урожденный гражданин Республики Картонес, был завербован винтеррейкской разведкой более пяти лет назад, а последние полтора года служил и Мескии, являясь двойным агентом. По заданию Винтеррейка этот картонесец уже некоторое время жил и работал в Арадоне под своим обычным прикрытием.

Жан-Батист Лакроэн принадлежал к немногочисленным счастливцам от мира чародеев-художников, которым удалось получить признание при жизни. Более того, довольно рано. Талантливый пейзажист, маринист, баталист, мастер натюрмортов, анимализма и каприччо, он в первую очередь прославился своими портретами и полотнами, выполненными в аллегорическом жанре. Работы Лакроэна желали заполучить многие состоятельные коллекционеры, ему готовы были предоставить место при многих дворах мира, его ценили, его желали, он был востребован, но при всем при этом ухитрялся вечно жить в долгах. А все по причине стиля существования, избранного гением. Жан-Батист Лакроэн не мог и не хотел жить без алкоголя, наркотиков и беспорядочных любовных связей.

Как и многие иные служители искусства, он нашел себе пристанище в Окарине, довольно большом районе к востоку от Портового города. Музыканты, художники и писатели беспокойной мошкарой слетались на свет сотен разнообразных баров, салонов и ресторанов Окарины, где ночи напролет проводили шумными пьяными компаниями, а дневали в дешевых маленьких квартирках, отсыпаясь после бурного веселья. Этот район славился доступным съемным жильем, доступными съемными женщинами и добрыми керубимами, которые на многое могли прикрыть глаза, если усладить их слух шорохом новеньких купюр.

Однако были в Окарине и такие места, которые превозносили этот район, – ведь именно там бились сердца богов искусства, там стоял роскошный дворец Оперного театра, сверкала огнями картинная галерея Агюста Севилора, а на площади Согласия, второй по размеру площади Арадона, проводились самые массовые народные гуляния, не имевшие статуса национальных праздников.

Я решил лично встретиться с информатором. Нужный дом стоял на улице Золотого пера. Оставив водителя парковать стимер, мы с Себастиной неспешно поднялись на самый верх, в мансарду.

Она встретила нас непередаваемым букетом ароматов, объединявшим запах спертого воздуха, старого перегара, масляных красок, растворителей и сладкого дыма игиша. А еще секса. Этот характерный запах спутать с другими сложно. В помещении была устроена настоящая свалка – видимо, склонная к саморазрушению натура художника подстраивала окружающую среду под стать себе. Среди немногочисленной мебели, испачканной красками, среди мольбертов и стоявших под голыми стенами холстов совершенно неуместно выглядело огромное, некогда роскошное ложе с резным гербом на изголовье. В ворохе одеял и подушек угадывались очертания четырех тел, а у изножья выстроилась батарея пустых винных бутылок.

Я приблизился и тростью приподнял край одеяла, дабы узреть изгиб спины, ягодицу и округлое бедро с татуировкой бабочки. Если бы не особенности волосяного покрова, можно было бы принять все это за женское достояние, но увы. Более того, этот юноша не являлся Лакроэном. Рядом с ним сопел еще кто-то, укрытый одеялом, я разглядел лишь округлое смуглое плечико, видневшееся из-под копны угольно-черных волос.

– Я обнаружил неких особ.

– С моей стороны тоже особы, господин, – доложила Себастина, обошедшая ложе справа, – две самки, одна человеческая, родом с Востока, судя по разрезу глаз, а вторая, кажется, относится к семейству кошачьих…