Чтение онлайн

Он шагнул к дивану, где лежал Салих. А мисс Ишервуд стиснула вдруг руки на груди, словно задыхаясь – и кинулась наперерез, крича:

– Прекрати говорить про него, как про мертвеца! Он жив! Он живой! Живой! Он не умрёт! Никто не умрёт, ты, собачий сын, отойди от него!

Лайзо перехватил её на полпути, обнял, обездвиживая:

– Тихо-тихо-тихо… Всё хорошо будет, никто твоему другу дурного не желает. Ну-ка, успокойся, присядь…

Не знаю, что сделалось с моим лицом, но Мирей, который до тех пор бессовестно виснул у меня на руке, сделал над собою усилие и выпрямился; когда мы вышли в коридор, уже я, скорее, опиралась на его локоть.

– Смерть ужасна, – бормотал повар, пока мы шли. – Отвратительна. Ненавижу смерть. Смерть – мой враг…

Звучало это бессмысленно, особенно когда перемежалось словечками на марсо, однако сейчас я понимала его, как никогда.

Крепкий чай с изрядным количеством сахара пришёлся кстати нам обоим.

…Я так и не смогла снова войти в ту комнату, где лежал Салих.

Мне с трудом удалось увести оттуда мисс Ишервуд: её саму уже трясло, как в лихорадке, и, если бы не Лайзо, боюсь, она так и осталась бы у ложа умирающего, обнимая холодеющую руку. Мы долго сидели на втором этаже, в гостиной Мэдди, и не знали, о чём говорить друг с другом. Слова сочувствия представлялись преждевременными, навлекающими беду, подобно проклятию, а разговоры о чём-то другом были бы кощунством; я делала вид, что изучаю собственный веер, знакомый до последней пайетки, а мисс Ишервуд механически перекладывала из одной руки в другую вытертую колоду карт. Примерно часа через полтора явилась целая делегация «гусей»; с ними приехал незнакомый медик совершенно измученного вида и, как ни странно, доктор Брэдфорд. Увидев его, Фея коротко обронила: «Опять вы», – однако же позволила проверить свой пульс и согласилась выпить успокоительной микстуры.

Потом Салиха, ещё живого, увезли; возможно, в больницу, но конвой из «гусей» внушал печальные мысли. Мисс Ишервуд уехала вместе с другом, забыв на столике свою колоду. Ощущая себя подобием заводной куклы, я отдала приходящим служанкам несколько приказаний: отмыть комнату и крыльцо, отложить испорченные вещи… Мистер Мирей сосредоточенно колдовал над шоколадными пирожными, на любые замечания отвечая односложно; вероятно, он пытался вернуть себе бодрость духа единственным способом, который знал – погрузившись в работу.

Так поступила и я.

Новости распространялись быстро. Кофейня так переполнилась людьми, что стало душно, и некоторым гостям пришлось отказать, даже постоянным. Но ещё больше было сплетен, совершенно диких, абсурдных; как могла, я пыталась рассеять напряжение и пресечь это торжество лжи, однако сама была так измучена, что, боюсь, говорила не слишком убедительно. Если бы не Луи ла Рон, который из сочувствия ко мне всякий раз не пытался увлечь публику другими новостями разной степени скандальности – не знаю, чем бы всё кончилось. Вечер казался воистину бесконечным, и когда за последним посетителем захлопнулась дверь, а Мадлен закрыла ставни снаружи, я бессильно опустилась на ближайший стул, сознавая, что меньше всего хочу возвращаться домой и изображать радушную хозяйку перед семейством Бьянки… Точнее, «де Нарвенья».

– Да, – выдохнула я, прикрывая глаза обессиленно. – Ведь надо ещё выяснить, как изменилось положение родителей Паолы.

– Леди Виржиния? Вы сказали что-то? – живо откликнулась Мэдди.

К Салиху её не подпустил Эллис – поступок, без сомнения, благоразумный – и сейчас она, скорее, ощущала любопытство, а не опустошение, как те, кто оказался невольно вовлечён в это чудовищное происшествие. И хорошо: её жизнерадостность теперь меня очень поддерживала.

– Мы уже говорили ведь о том, что к миссис Мариани приехали погостить родители, – ответила я. – Радостное событие, но кое-что меня тревожит. Во-первых, семейство Бьянки по рассказам никогда не казалось особенно богатым, а теперь они все вместе, не раздумывая долго, отправились в весьма дорогостоящее путешествие. Да и украшения на «милой Клотильде», – я не удержалась от усмешки, вспомнив, как просила называть себя романка, – сделают честь, пожалуй, и герцогине. А во-вторых, Бьянки стали не просто «Нарвенья», а «де Нарвенья» – значит, получили земли и, возможно, титул – отсюда и претензии на то, чтобы не просто поселиться в отеле, а стать гостями графини Эверсан-Валтер.

Движения метёлки, которой Мэдди обмахивала раму картины, замедлились.

– Но ведь это хорошо для Паолы, да, леди Вирижния?

В последний момент я удержалась оттого, чтобы надавить на виски, как иногда делал маркиз Рокпорт.

– Безусловно. Однако молодая, в достаточной степени обеспеченная вдова куда свободнее вновь обретённой и отныне единственной дочери титулованных и богатых родителей. Паолу уже пытались в юности запереть в монастырской келье, – вздохнула я. – А теперь она довольно свежая, до срока овдовевшая особа, которую здравый смысл подсказывает выдать вторым браком за подходящего человека. Скорее всего, состоятельного, но вряд ли молодого. Какой-нибудь друг отца или троюродный дядя по материнской линии…

– А вы? – вдруг спросила Мадлен.

Я растерялась от столь крутого поворота беседы.

– Не понимаю.

– А вас к кому здравый смысл сватает?

Лицо у меня вспыхнуло. Я вспомнила и Лайзо, и дядю Рэйвена – того самого «друга отца», пусть и совсем не старого, и понимающего мои стремления и желания лучше, чем многие и многие, но всё же… но всё же…

– А, Виржиния! Вы ещё тут! – раздался неожиданно знакомый голос, и я отбросила несвоевременные матримониальные размышления. – Я и не надеялся вас застать, но пришёл. И повезло же мне!

– Рыбного пирога? Кофе? – улыбнулась я, чувствуя неимоверное облегчение.

– Ну, разумеется, у меня после завтрака ни крошки во рту не было… К слову, а когда я завтракал-то, вчера или сегодня? – задумался Эллис, и лицо у него стало одухотворённым и грустным.

Мы с Мэдди переглянулись, преисполняясь искреннего сочувствия.

На некоторое время нас поглотила умиротворяющая суета: тепло кухни, запах выпечки, фарфоровый кофейник с высоким носиком, салфетки и подносы… Но детектив наблюдал за нами несколько рассеянно, отстранённо, словно мыслями пребывал где-то ещё.

– Он умер, Виржиния.

– Что? – обернулась я излишне резко. Нашарила рукою спинку стула для опоры, тяжело опустилась. – Что вы сказали?

Эллис задумчиво вытаскивал вилкой начинку из пирога, пока не осталась только пустая корочка.

– Салих. Нет, конечно, ясно было с первого взгляда, что бедолага и до вечера не дотянет, но дело скверное. Кто-то заигрался, – добавил он напряжённо. – И этот дрянной до дна своей гнилой душонки человек считает, что ему дозволено всё, и мы не сумеем его остановить. А чем дальше, тем чаще мне самому кажется, что убийца доведёт замысел до конца. Я предупредил Барнелла, отвёл в сторонку и выложил ему всё начистоту. Но этот дамский угодник, представьте, всерьёз меня не воспринял. Арестовать бы его поскорей, – ворчливо закончил детектив.

Тут вспомнилось всё, что говорили о докторе утром: о пилюлях с мышьяком, которыми он ранее снабжал покойного, о том, что именно Леонард Барнелл, «Львёнок», отвечал за лечение циркачей, о его привилегированном положении относительно остальных. При первой встрече на арене, сразу после нападения медведицы, он показался ничем не примечательным: стареющий, лысоватый охотник до женских сердец, немного франт, скорее хитроватый, чем умный, отнюдь не атлетического сложения…

– Перчатки! – вдруг осенило меня. – Доктор Леонард Барнелл носил перчатки, так же как и убийца Конделло! И Барнелл первым обнаружил мёртвой метательницу ножей!

– Чудесное умозаключение, – мрачно поддакнул Эллис. – Настоящий убийца разве что плакат не нарисовал, как «Благодетельные леди», обличая его. Но вы разве не заметили, Виржиния? Первый, на кого собирались возложить вину за смерть герцога – Барнаба Конделло; до ареста он сам убит метательным ножом. Владелица ножа, Нора Томпкинс, насмерть забита путлищем. Путлище, понимаете? Это по лошадиной части. А лошадьми занимается у нас кто? Точнее, занимался.

Голос у меня разом сел.

– Салих был берейтором.