Чтение онлайн

«Разумеется, исключительно для того чтобы охранять мой покой во сне, да, конечно, и для подстраховки, – подумала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. – Пророческие сновидения – опасное дело, подступаться к ним без какой-либо защиты попросту неразумно».

Дела, бесспорно, обстояли именно так, да и к тому же мы с Лайзо ещё раньше условились, что он станет наяву беречь меня от Валха, пока я пытаюсь во сне разгадать тайну смерти своих родителей… Но, несмотря на доводы рассудка, с приближением ночи глупое томление делалось всё сильнее, точно у юной воспитанницы пансиона, которая собирается убежать на первое в своей жизни свидание.

…И только одна мысль помогала мне сохранять внешнее достоинство: возможно, Лайзо чувствовал то же самое.

***

Сразу после заката погода испортилась. В последние дни темнота окутывала город мягко, заботливо, точно невесомая чёрная шаль из нежного пуха, но сегодня выплеснулась на улицы кипящей смолой. Горячий воздух казался вязким, липким; вдали грохотала гроза, одновременно глухо и гулко, точно огромный котёл, в котором перекатывались булыжники. Домашнее платье отсырело и словно бы сделалось вдвое тяжелее прежнего; узкий ворот давил на горло, не давая вдохнуть. Я распахнула окно в поисках прохлады, но тщетно: душный ветер принёс в комнату запахи повлажневшей пыли, медленно остывающего металла и вянущих цветов, облепил лицо, как кисея, не принося облегчения.

«Скорей бы дождь», – подумала я… и, сдавшись собственным слабостям, вызвала Юджинию, чтобы она принесла холодной воды для умывания и тонкую ночную сорочку.

Чудесным образом томление в груди после этого улеглось – попробуй-ка жарко томиться, водя по лицу кусочком льда – и лирический настрой сменился решительным. Поверх батистовой сорочки я накинула тёмно-красный пеньюар, привезённый, кажется, ещё самой леди Милдред из Чжаня, достала из потайного отделения в столе шкатулку с серьгами и кольцом-печаткой… и аккурат в тот момент дверь в мою спальню приоткрылась, а Лайзо почти беззвучно проскользнул внутрь.

Глаза у него стали, как выразился бы Лиам, по пять рейнов.

– Что-то не так? – с достоинством поинтересовалась я, удерживаясь от того, чтоб не начать оглядывать себя со всех сторон.

Тем более что мы с Юджинией уже осмотрели и пеньюар, и сорочку, убеждаясь, что выглядят они вполне пристойно.

– Всё так, лучше и не бывает, – с жаром уверил меня Лайзо и быстро отвёл глаза в сторону, сглотнув. – Свечи… гореть оставишь?

Я растерянно протянула руку к пламени, плясавшему на кончике фитиля; после умывания холодной водой тепло живого, трепещущего огня приятно согревало; манжета сорочки на просвет выглядела полупрозрачной.

– Да, наверное. Уснуть они мне не помешают, да и запах приятный: дядя Рэйвен прислал несколько ароматных свечей, когда я пожаловалась на характерный душок от сырости в доме по весне.

– Тогда, конечно, надо оставить, – согласился Лайзо, по-прежнему избегая на меня смотреть. Обернулся он лишь тогда, когда я наконец отошла от стола и села в кресло, поплотней запахивая пеньюар. – Не боишься снова узнать о своих родителях что-то неприятное?

– Страшнее теперь не узнать ничего вовсе, – покачала я головой – и откинула крышку шкатулки. – К тому же ты разбудишь меня, если что-то пойдёт не так.

– Разбужу, – пообещал он. И добавил невпопад: – Скорей бы дождь начался.

Что ж, не только я страдала от духоты.

…мне и в прошлый раз почудилось, что серьги с солнечными камнями излучают слабое тепло, а печатка – обжигает холодом, как ледышка, но теперь это ощущалось чётче. Сонливость то накатывала волнами, то отступала; свечи на столе порой начинали потрескивать, и пламя изгибалось, словно на сквозняке, порождая чудовищные тени. В какую-то секунду тело как бы онемело, и я при совершенно ясном сознании не могла даже пальцем шевельнуть. Силуэт Лайзо по кромке вспыхнул мертвенной зеленью; близко-близко прогремел раскат грома – и почти сразу же хлынул дождь.

И я уснула.

…только что была ночь, и вдруг становится день – тоже летний, но пасмурный и прохладный. Небо серое, низкое, подвижное, беспокойное; ветер полощет гибкие ветви деревьев, гнёт непокорные верхушки.

В сыроватом дёрне – глубокие отпечатки подков.

– Я же говорила, что из этой затеи ничего не выйдет! Лошади меня боятся, Иден!

Он смеётся, ослабляя узел платка на шее:

– И впрямь! А Рэйвен говорил, что этот жеребец совершенно бесстрашный.

– А мой брат говорил, что на всякого жеребца найдётся своя узда, – отвечает женщина, маленькая, светловолосая… но вовсе не хрупкая: её свет – белизна раскалённого металла и струящегося пепла, а слабость – иллюзия. – Правда, он это о женитьбе говорил… Вот странный, сам-то женился по любви.

Они умолкают; в воздухе появляется горечь – привкус грусти и воспоминаний, которые хочется оставить далеко позади, и никогда не возвращаться к ним.

Ветер полощет высокую траву, гонит по небу тучи.

– Если с конной прогулкой не вышло, – говорит мужчина с ясными и холодными глазами, – может, пройдёмся так? Река недалеко.

– Пройдёмся! – вскакивает она, неловко прижимая кулаки к груди. – Я прикажу… то есть попрошу собрать нам с собой корзинку со съестным, перекусим на берегу. Ах, да, и накидка! Надо взять накидку.

– И мне, – кивает мужчина. И добавляет: – Зябко.

К крыльцу они идут рука об руку, на пороге долго топчутся, то исчезают внутри, то вновь появляются, запрокидывают головы, смотрят, смотрят, точно солнце выманивают из-за подвижной серой пелены. Или – вымаливают.

Такие сильные – но озябшие, потерянные.

Мне становится их жаль.

Накрапывает дождь.

Маленькая женщина забирает корзинку, слишком большую для тонких запястий; из дверного проёма птицей выпархивает накидка, обнимает плечи, точно крыльями. Мужчина оправляет её заботливо, затем перехватывает плетёную ручку, отбирает тяжёлую ношу мягко, но настойчиво.

Ветер полощет тучи, выбивает из них дождь.

Двое идут сквозь морось, пока не исчезают.

Холодно.

Я очнулась со странным ощущением – то ли с предчувствием скорого краха, то ли с полустёртыми воспоминаниями о непосильном горе. Сон точно отпечатался во мне: казалось, что стоит прикрыть глаза – и он начнёт разворачиваться заново, как в театре, от первой сцены до последней.

«Вот только к чему? – пронеслось в голове. – Что всё это вообще означало?»