Чтение онлайн

– Я бы тоже перетрусила, если б меня собрались казнить, – шепчет Лили-Роуз громко, и Гинни смеётся, уткнувшись в ладони.

Тощая монахиня грозит им пальцем, не прерывая рассказ.

А вечером, перед ужином, воцаряется сущий бедлам. Где-то слышны крики, зовут доктора; сестра Агнесса вылавливает Гинни в саду и отводит в сторону, к беседке, а потом долго и настырно выспрашивает всякую чепуху про кастрюли, кухни и башмаки. И так складно вопросы идут один за другим, что выходит, будто бы какая-то одна монахиня нарочно обварила другую из-за пары хорошей обуви.

Нет, всё же взрослые очень глупые.

– Понимаете, – объясняет Гинни терпеливо, – эта кастрюля просто криво стояла. Я ведь видела. Никто её не трогал.

Монахиня хмурится, заправляет под платок выбившиеся седые прядки.

– Нет, дитя, послушай, ты должна сказать правду. Может, сестра Мартина говорила, что поквитается? Или ты видела, как она ходила на кухню? Или как она подбила повариху совершить недоброе?

– Нет, нет, – мотает Гинни головой, оборачивается через плечо, выискивает взглядом подружку: не она ли крадётся вокруг беседки, перебирая плети дикого винограда? Или это ветер? – Кастрюля плохо стояла, и точка. Я сама видела.

Скучно; хочется закончить скорее тягостные расспросы и вернуться в сад, коли ужину вовремя не бывать.

Сестра Агнесса сердится, и голос у неё скрипит как тележное колесо:

– Что за упрямое дитя! Что ты могла видеть, если на кухне и не бывала?

– Но я видела! И кастрюлю, и воду, и ноги страшные, и доктора с двумя бородами!

– Вот же ты… – начинает монахиня, но сама себя прерывает – и уходит, сердитая.

Гинни замирает, озадаченная: она – кто?

Потом они с Лили-Роуз нарочно подбираются к воротам, смотрят, как отъезжает кэб. Рядом с возницей сидит доктор из города, и бородка у него впрямь раздвоённая, как во сне.

А ночью, стоит только закрыть глаза и позабыть о каменных стенах, о сквозняках и отсыревших одеялах, вокруг вырастает сад. Над ним никогда не видно солнца, но зато небо прозрачное, бездонное, сияющее, взбитое в лиловую пену к горизонту и яркое, как бирюза, посередине. Вокруг цветут мальвы, снуют лисы, кружатся мотыльки – на хрупких крыльях проступают глаза, почти что человечьи – и течёт где-то река; от неё пахнет сыростью, вода звенит, дробится на камнях, но близко к ней не подойти, как ни шныряй по зарослям. Из-под ног разбегаются тысячи тропинок – которую выберешь нынче?

Надо спешить; не надо думать.

Они вертятся, меняются друг с другом, словно карты в руках у маминого гостя, который приходит очень-очень редко – красивого гостя со светлыми волосами. Слуги его боятся, папа его страшно не любит, а вот бабушка Милдред позволила ему поцеловать руку и улыбнулась, и выглядела она в эту минуту совсем не старой. Каждая карта что-то да значит, и с тропинками так же – ступишь на неправильную и попадёшь в кошмар, добро бы в свой… Одни пути уводят в давние времена, другие – далеко вперёд; и там, и там поджидают опасности.

Гинни осторожная, она сторонится их, да и не нравится ей заглядывать вперёд. Куда интереснее вернуться домой, посмотреть, как там живут без неё, или навестить бабушкин дом, полный диковинных вещей, или улететь к горизонту – к белым льдам, под которыми ходят большие рыбы, к высоким горам в снежных коронах, к грозному морю, к лесам, источающим смолистый запах… Бабушка Милдред, говорят, повидала целый свет – то плыла на корабле, то ехала на поезде, и несколько лет её не было дома.

А тут целый мир распахивается, как книга – и не надо вылезать из постели.

Наутро Гинни выбирает чудеса позаковыристее и хвастается перед Лили-Роуз.

– За морем, там, где всегда лето, растёт цветок. Белая звезда в пурпурный горошек, – шепчет Гинни на уроке ботаники, листая скучный гербарий. – Он во-от такой! – и она раскидывает руки.

Глаза у Лили-Роуз распахиваются, щёки вспыхивают румянцем; это подстёгивает – ведь так получается, что немного восхищения диковинками из дальних стран перепадает и рассказчице.

– …а ещё есть цветок, который похож на человеческий рот, на красный-красный рот, как у той красивой леди, которая приходит на воскресную службу позже всех.

– …а в пустыне есть цветок, который похож на распахнутую зубастую пасть. Во-от такую, с ладошку, нет, с две ладошки! Он прячется под песком и пьёт соки других цветов, а потом набирается сил и раз – распускается!

– …а на болоте, там, к северу, есть липкий цветок-мухоловка! Что? Нет, не страшный, красивый, розовый! И он шевелится! А далеко-далеко на юге растёт живой цветок-кувшинчик, который ловит мышей!

– Вот это глупости уже, – вмешивается добродушная немолодая монахиня, Анхела. Глаза у неё голубые и всегда будто смеются. – Кто тебе такое рассказал, милое дитя? Леди Милдред?

– Сама видела! – гордо вздёргивает нос Гинни. – Честно-честно!

Монахиня смеётся, но взгляд у неё делается неприятным, приторным и вязким, как патока.

– Вот ведь маленькая лгунья! – говорит она словно в шутку, но это же слово эхом прокатывается по рядам скромных, призрачно хихикающих, безупречно причёсанных воспитанниц. – Ну, не страшно, впрочем, отчего бы не повоображать, пока ты ещё малютка.

И забыть бы всё, выбросить из головы, но слово приклеивается к Гинни, как мерзкая, жирная муха к красивому болотному цветку с розовой сердцевиной.

Ночь наступает слишком рано и не приносит облегчения. Впервые сны тяготят; волшебный сад кажется сумрачным, на каждой тропинке мерещится угроза… Тяжёлая, как свинец, Гинни бредёт прямо через заросли наугад и натыкается то на пожарище, то на погост, и чудится ей, что вот-вот земля не выдержит её веса, разверзнется, проглотит без остатка. И позвать бы бабушку, попросить, чтоб указала выход, но стыдно, так стыдно, потому что звучат до сих пор в ушах слова монахини.

Плакать хочется.

И тут – верно, потому что вспомнилась бабушка Милдред – откуда-то тянет сливочным теплом и запахом кофе, таким горьким, что слёзы высыхают в уголках глаз, а голова становится ясной. Гинни идёт на аромат сквозь лабиринт из колючих лоз, по ковру из клевера о четырёх лепестках, по каменным оградам и черепичным крышам… И вдруг замирает, потому что видит женщину в ночной сорочке, очень похожую на папу, только ещё взрослее – и красивее, красивее в десять раз. У незнакомки серые глаза, как дождливое небо, и строгий взгляд, короткие волосы, которые слегка вьются, и неуловимая улыбка.

Сразу становится спокойней.

Женщина замечает её; брови изгибаются от удивления.

– Надо же, я совсем позабыла, что бывало и так, – усмехается она, и тут же становится понятно: уж ей-то никакие обзывательства нипочём. – Что бы тебе посоветовать… А, это ты? – оборачивается она внезапно к кому-то невидимому и будто вспыхивает, вся, целиком, а облик её смягчается, теплеет. – Уже возвращаюсь, погоди…

И исчезает.

Гинни разочарованно вздыхает; ей, конечно, хотелось бы поболтать с этой незнакомкой, посидеть на кромке крыши, где пахнет кофе. Но таковы сны – изменчивы и обманчивы, на них рассчитывать толку нет. От досады она просыпается, а когда возвращается в свой сад – уже под утро – то тропинки больше не рассыпаются под ногами, а небо снова прозрачное и сияющее. Оттолкнувшись от земли, Гинни взмывает над садом и там, с высоты, видит весь пансион, от кухонь до заброшенного чердака в башне. В одной из комнат монахиня читает письма – и, право, совсем не сложно заглянуть к ней через плечо.