Чтение онлайн

Ростом он был не велик, но в плечах оказался пошире своей дамы, и голос у него грозный и недовольный, а рука в синюшных наколках по-хозяйски обнимала необъятный складчатый стан Люськи.

— Я к товарищу Ковригину! — выпалил наконец Саша, намереваясь решительно протиснуться в квартиру.

Ему это даже удалось. Граница щербатого порога была пересечена.

— Да не знаю я его! — пятилась Люська. — Марфа все выдумала! Не мой он хахаль!

— Ага! Как же! Заливай больше! — надувался ревностным гневом мужичок. — Только-только Петьку отвадил! А теперь еще и этот! — рыкнул «морячок», плюнув папиросой в визитера.

— Это недоразумение, товарищи, — пробормотал Саша, увернувшись от летящего бычка и натягивая глупую улыбку. — Я писатель, я…

Хрясь! «Морячок» с ходу зарядил ему в глаз. Сане показалось, что на миг стало светлее от посыпавшихся искр, он даже разглядел в глубине темного коридора велосипед и висящие на стене тазики.

Парень отшатнулся, выбираясь за фронт порога в парадную.

— А с тобой я позже разберусь, курва! — мужичок дернул Люську за руку, втаскивая ее в глубь квартиры, и захлопнул перед носом ошарашенного водителя дверь.

Сашок какое-то время так и стоял, схватившись за глаз, отчаянно хлопая вторым, как одноглазая сова на суку, и слушая приглушенные звуки ругани за дверью.

Но больше не пытался проникнуть в человейник.

— Черт знает что! — с досадой прошипел он и ретировался.

Вернулся дёрганым шагом к машине, где спешно юркнул на водительское место.

«Раненый» Сашок поведал нам о своих приключениях во всех красках, показывая назревающий фингал, и даже взывал к постулатам уголовного кодекса, мол, не положено по закону советских милиционеров посреди бела дня избивать, наказать надо дебошира по всей строгости.

— Накажем, — заверил я, — ты только скажи, дома Ковригин или нет?

— Я не знаю, не успел проверить, — водила беспомощно пожал худоватыми плечами, не справлявшимися с тяготами милицейской жизни. — Там сумасшедший дом какой-то, ведра с помоями выдают и в морду сразу бьют, я туда больше ни ногой.

— Ладно… — я выпустил из-за пояса рубаху из ткани в легкомысленную полоску, прикрывая кобуру, благо крой типовой советский — просторный, и без труда скрыл оружие на ремне. — Я пойду.

— Будьте осторожны, Андрей Григорьевич, там гном в тельняшке сильно злой. Вроде ростом неказист, а кулак, как молот.

— Разберемся, — хмыкнул я, оценивая свои актерские способности. — Сидите и не высовывайтесь. Моя очередь писакой притвориться. Эх… Хотелось все по-тихому сделать, а получается как всегда…

Через минуту у нужной двери с местами прожженными кнопками звонков стоял я. Позвонил сразу в несколько квартир. Заходить, так с музыкой, чего уж теперь…

Дверь и правда открыла бабка в сбившейся косынке, будто дежурила в коридоре. Сходу окинула меня подозрительным взглядом, примеривая на роль хахаля для Люськи. Видно, не подошел, потому что она недовольно буркнула:

— Чё нать?

— Добрый день, мадемуазель, — улыбнулся я по-интеллигентски, то бишь, по-писательски, — мне бы коллегу своего увидеть, товарища Ковригина.

— Не пущу, алкаш! — вдруг перегородила дорогу дряблой, но уверенной грудью хозяйка. — Ходют тут всякие!

Кем только меня ни называли за две мои жизни, но алкашом — в первый раз, даже обидно стало…

— Да какой же это алкаш, баба Марфа! — к нам подтянулась Люська, меряя меня от ботинок до макушки игривыми, как у располневшей козочки, глазками. — Ты сослепу разве не бачишь? Он же выбрит и гладок, как моя новая кастрюлька. Проходите, товарищ…

Я вежливо оттеснил бабушку, но напоролся на второй кордон. Коренастый в тельняшке с подозрением поглядывал то на меня, то на восторженное выражение лица своей пассии, которая явно ко мне благоволила и, завидев прилично одетого молодого мужчину, пускала в моем направлении флюиды.

Судя по всему, Люся была женщиной доброй, безотказной и всегда была рада гостям противоположного пола, чем очень злила «морячка».

Тот, наливаясь пунцом, на правах «владельца» Люськиного тела пробурчал:

— Вали отсюда, паря, вам тут медом, что ли, намазано?!

— Ковригин где? — не выходя из образа гладкой и интеллигентной «кастрюли», как можно мягче спросил я.

— Ты чё, не вкуриваешь? Пшёл прочь, грю! — мужичок привычным движением отправил свой дутый кулак мне в глаз.

Вжих! Я столь же привычно уклонился, а пролетарская рука в нетрудовых наколках провалилась в пустоту.

Мои пальцы невольно сжались в кулак, готовый выдать ответку, но избивать советских граждан, да еще и в таком общественном месте, как коридор коммуналки, негоже. Тогда я сшиб оппонента подсечкой.

Бум! Тот плюхнулся на пятую точку, ухватившись попутно за Люську. Та пошатнулась и смела висящий на стене велосипед и пару тазов. Грохот стоял такой, будто фашисты напали.

Из соседних комнат высунулись жильцы, а бабка запричитала, что хулиганы погром устроили.

«Морячок» вскочил и хотел было взять реванш. Вид у него был решительный, хоть и придурковатый.

Пришлось урезонить его пыл тычком в живот, раз русских слов с подсечками не понимает. Подвывая, он картинно сполз по стеночке, но снова дернулся, и тут же напоролся на мой кулак. Глазом. Обмяк после.

Эх… Хотелось, чтобы без видимых телесных, но не вышло, синяк-то явно будет. Что ж — зуб за зуб, глаз за глаз. Вот Сашок-то обрадуется…

А Люська в это время потянула меня за рукав:

— Пойдемте пока, он ведь всю коммуналку сейчас разнесет.

Но разносить коренастый ничего не стал. Сидел, очухивался. Пока он скулил и охал у стеночки, женщина уволокла меня к себе в комнату и плотно притворила за собой дверь.

— Скажите, — придавила она меня своим станом, заставляя сесть на диван в комнатке с обоями в потертый горошек. — А вы правда писатель?

— Я на заводе работаю, — гордо ответил я, осматриваясь, — а в свободное время рассказы пишу.

В моем представлении каждый уважающий себя писатель в СССР должен был начинать свою карьеру именно так. Из производственного цеха, через публикации в какой-нибудь местной заводской многотиражки типа «Верный литеец» или «Октябрьский гудок», в мир большой литературы.

— Так все же, где товарищ Ковригин?

Смутить меня и сбить с цели Люся, конечно, не могла.

— Нет его, — вдруг выдала хозяйка комнаты, — он редко здесь появляется.