Чтение онлайн

Удивительно! Питерский криминал оказался более патриотично настроен, чем значительная часть знати. Немало воришек и даже отъявленных разбойников были готовы и жизнь свою за царя отдать. Может, в этом стремлении и была какая-то социальная ненависть к барям, но она не сыграла в решающую роль, даже сопоставимую с фактором оплаты труда, почему люди вышли на улицы.

— Позволите? — прибыл Рагозин.

— Быстро вы, господин секретарь, — скупо похвалил я парня.

— Что прикажите делать с бумагами? — спросил он, без успеха стараясь спрятать расплывающуюся улыбку.

— Оставьте мне, я после сам передам Талейрану, — сказал я, подумал и добавил. — Пригласите с приема ко мне фельдмаршала Суворова.

— Прикажете вызвать, пригласить, или спросить о возможности? — уточнил Миша Рагозин.

Я улыбнулся и сказал, чтобы убедительно пригласил. А в целом, мне понравилось уточнение. Парень начинает по-тихоньку, как сказали ли в будущем некоторые товарищи, «фишку рубить».

Почему именно так приглашать на беседу Суворова? На грани приличия поступить, включая административный ресурс? Есть причины, которые я собираюсь выяснить в процессе разговора.

— Передайте бумаги с «Международным патентным договором» Талейрану. Скажите, что я просил это подписать в ближайшее время, — сказал я и стал готовится уже к встрече с Суворовым, не самой легкой.

А что касается «Международного патентного договора», то это инициатива России и хоть какое-то прикрытие изобретений на территории империи. Я предлагал всем странам, основным, конечно, подписать договор с тем, чтобы не заниматься ерундой, и патентовать изобретения отдельно, в каждой стране, а создать общую систему. Даже англичанам выслал договор. Но о нем позже, пока… Суворов.

Глава 12

Петербург.

17 марта 1799 года

— Ваше высокопревосходительство, князь! — с притворной улыбкой я встречал Суворова.

— Я князь и высокопревосходительство, однако, милостивый государь, именно вы меня вызываете к себе в кабинет, словно подчиненного, — пробурчал Суворов и без приглашения занял одно из кресел.

Фельдмаршал демонстративно начал рассматривать обстановку в кабинете, будто меня здесь и нет, а он ждет аудиенции куда как значимее персоны. Что ж, начнем стращать старичка.

— Прочтите, ваша светлость! — учтиво сказал я, протягивая Александру Васильевичу небольшую папку с бумагами, одну из тех, что только что принес мой секретарь.

Я выждал немного времени, пока Суворов из надменного, демонстрирующего обиду, пожилого человека, превратился в нервозного и растерянного старика.

— Вы мне солгали, Александр Васильевич, в последний раз сделали это на старой границе со Швецией. Я не хочу на подобное обижаться уже потому, что помимо великих ваших прежних заслуг именно вы нынче двигаете эту границу. Но, что скажете? — говорил я, переняв у Александра Васильевича эстафету не быть, а казаться, обидчивым.

— Я не знаю, что сказать, господин канцлер, — растеряно сказал Суворов.

— Бросьте, Александр Васильевич, я все еще Миша. Наедине с вами я не господин, а Миша, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Я не стремился создать эмоциональные качели, чтобы показывать дружелюбие и после, сразу же, нарисовать удручающую своими темными тонами картину в деле Суворова. Мало ли, у великого русского полководца еще и сердце больное, хотя на этот орган, в отличие от желудка и всей пищеварительной системы, старик не жаловался.

— Ну, так что? Поймите правильно, Александр Васильевич, я не могу не задавать вопросов, — поторопил я Суворова с ответом.

Но он все еще читал копии протоколов дознания, всех тех, где упоминался фельдмаршал. Не сложно было читать, так как я подчеркивал места с именем Суворова.

— А вот тут ложь! Не было такого! Я не собирался разворачивать войска на Петербург. Это поклеп! — чуть ли не кричал фельдмаршал.

— Всяко может быть, ваша светлость, но вы же меня обманули, простите, но вы же обманули и свою дочь… Я очень хочу помочь, но мне нужны откровения, — сказал я и подумал, что переборщил.

Князь Италийский осунулся, стал казаться меньше, чем был на самом деле, старше, чем казался еще несколько минут назад. Упоминание дочери, видимо, выбило опору под ногами фельдмаршала. Он понимал, не мог не понимать, что даже такие, порочащие имя Суворова, записи в протоколах ставят крест на его карьере. А фельдмаршал нынче в зените славы и может ее еще умножить на текущей войне.

Этой встречи я сам опасался, и опасение не исчезли и сейчас. Суворов для России — это бренд, это символ победы, прости Господи, икона русской непобедимой армии. Если опорочить его имя, то последствия могут быть серьезные, вплоть брожения в армии. А это самое брожение и так могло бы начаться, искры только нет.

Немалое значение имело и то, как я относился к Александру Васильевичу. Для меня, человека из будущего он еще большая легенда, чем кто либо ныне живущий в России. И я могу своими собственными действиями вылить на Суворова ушат помоев. Не хочу, но, возможно, придется.

— Помните наш разговор? Вы даже пообещали дать войска для подавления любого бунта, — напомнил я.

— Теперь ты, Миша, станешь попрекать меня? Я признаю, — подняв голову, распрямившись, говорил Суворов. — Со мной говорили, меня стращали, я промолчал. Что теперь?

— Сказать, как может быть или как будет? — спросил я, но не дождавшись ответа фельдмаршала, продолжил. — Может быть так, что все это станет достоянием общественности, и общество, уже и без того растерявшееся, вовсе потеряется в том, кому верить, кого считать честным человеком. Вас заклеймят заговорщиком, государь, конечно же, отвернется. Даже самые верные вам люди, они побоятся иметь с вами сношения.

— Как будет на самом деле? — спросил Суворов, нахмурив брови.

— Вы останетесь тем, кто вы есть — героем России, а о вашем безмолвии во время подготовки убийства императора не будет никто более знать. Да, император тоже, — сказал я.

Я делал Суворова своим должником.

— Аракчеев? Он же следствие ведет? Я слышал, что сей малый весьма требователен и изрядный служака, — спросил фельдмаршал.

— Оставьте это мне. Но… Скоро Алексей Андреевич Аракчеев станет заниматься артиллерией, и вы… Уж простите… — я не играл, мне, действительно, было тяжело говорить с Суворовым с позиции шантажа, пусть и несколько завуалированного.

Зная Александра Васильевича, безмерно мной уважаемого, но со своими тараканищами в голове, он может стать тормозом для массового внедрения моих новшеств в военное дело. Пусть и не будет чинить препятствий, однако, помогать не станет. А тут без помощи и никак.