Чтение онлайн

— Благодарю, — отвечал Алексей Андреевич со все таким же каменным лицом.

Ростопчин понял, что этого служаку не разговорить. С кем же вступать в союз? Одному не справиться со Сперанским. Тут нужна целая группа людей и определенно не понять с кем составлять коалицию против канцлера. Федору Васильевичу категорически не нравится Аракчеев, но этот хотя бы имеет вес при императоре и мог быть полезным. Придется как-то искать подход к министрам.

Поняв, что кроме односложных ответов от Аракчеева ничего не добиться, Федор Васильевич углубился в чтение газеты. Только что к государю зашел митрополит Московский Платон и этот разговор явно затягивался.

А в газете снова и снова новые законы. Зная, как сложно составить даже один законопроект, чтобы там были учтены хотя бы большинство нюансов, Ростопчин удивлялся и даже порой думал, а не сам ли дьявол шепчет на ухо поповичу. Странно получается, оксюморон, что поповскому сыну… Ну не считать же Сперанского тем, кому Бог помогает, тогда как-то сложно становится ненавидеть человека.

«Еще бы они не подписали! Эти островитяне сейчас что угодно подпишут с Россией» — подумал Ростопчин.

В статье писалось, что соглашение о патентах, о принятии которого выступает Россия было уже одобрено Францией, Пруссией, Австрией, всеми итальянскими государствами, Данией, Рейнским Союзом, ну и Англией, чуть ли не первой объявившей об одобрении подобного соглашения. Тут же, в этой статье указывалось о том, что создается Союз Русской Коммерции и Промышленности. Он призван всячески помогать предпринимателям, производствам, торговле.

В другой статье писалось о том, что Создается Православное Общества Печалования. Еще пока не понятно, что это такое, но… создается. Слишком много изменений в последнее время. И это не нравилось Ростопчину, очень не нравилось, он это ненавидел, как ненавидят все то, к чему ревнуют, чего не умеют делать, что ранее не получилось. Зависть провоцировала иррациональную ненависть.

— Уйди, владыко, не стращай, не доводи до греха! — крик, несмотря на плотные двери в кабинете государя, разлетался чуть ли не на весь Зимний дворец.

— Остынь, Павел Петрович! — чуть слышно из-за двери донесся басовитый голос митрополита Московского Платона. — Не признаю отмененными клятвы отступников, не бывать этому.

— Ты ей потакал во всем, меня за человека не считал. Как тобой крутила моя мать? Ты ей опорой был в том, что сидит без прав на то на русском престоле. И мне остыть? Как смеешь ты приходить ко мне и требовать? — император негодовал.

Сидящие у его кабинета люди не шевелись, а подошедший к двери обер-гофмаршал Вильегородский быстро, но стараясь сделать это бесшумно, как будто государь может услышать, развернулся и спешно пошел подальше.

Федор Васильевич Ростопчин переглянулся с Алексеем Андреевичем Аракчеевым и чуть слышно шепотом спросил:

— Сперанский уже сегодня будет знать, что вы и я были на аудиенции. Не считаете ли, что это неправильным?

И все же Председатель Государственного Совета решил еще раз попробовать сблизиться с Аракчеевым. Ростопчин считал, что такой пес, умеющий кусаться, ему нужен.

— Я раз в неделю докладываю государю о ходе расследования. Господин канцлер об этом прекрасно знает. Копия доклада ложится ему на стол, — безэмоционально сказал Аракчеев.

— Даже так? — усмехнулся Ростопчин.

Он хотел еще что-то сказать, но дверь в кабинет государя резко распахнулась, чуть не срываясь с петель, а следом не вышел, а выбежал, красный, как свекла, митрополит Платон.

— Прознаешь ты, государь, свою неправоту, да поздно будет. Мало тебя Господь наказывает? — отойдя на некоторое расстояние, прокричал митрополит.

— Уходи, Платошка, и больше не приезжай на Святейший Синод, без тебя, дурака, разберемся! — выкрикнул вслед император.

Ростопчин и Аракчеев резко встали и приняли стойку «смирно».

— Я могу вас пропустить, любезный Алексей Андреевич, — не поворачивая головы достаточно громко, чтобы быть услышанным, прошептал Ростопчин.

— Нет, Федор Васильевич. Вы пришли раньше, у вас и аудиенция на более раннее время. Будьте любезны проследовать, государь не любит ждать, — ответил в той же манере Аракчеев.

Ростопчин понял, что дальше пикироваться с Аракчеевым нет смысла и, мысленно перекрестясь, вошел в распахнутые двери. Император стоял у окна, по своему обыкновению в период крайней раздраженности. Вид государя, на удивление, не был, как у подавленного человека. Прямая спина, чуть задранный курносый нос. Пусть государь и раздражен, но он выглядел словно победитель. И даже, казалось может быть и веселым.

— Федор Васильевич, что за спешка? — разворачиваясь к Ростопчину, стоявшему в поклоне, спрашивал Павел Петрович. — Мы с вами готовили на той неделе. Что по вашей службе не понятно?

— Государь, мое прошение аудиенции касательно вас, — решительным голосом сказал Федор Васильевич Ростопчин.

— Забавно… Меня нынче все хотят спасать. Вот только той ночью было не так много людей высшего света, кто откликнулся, — император грозно посмотрел на вошедшего. — А народ пришел и гимн пел на Дворцовой площади.

— Враги повержены, государь, явные враги. Но так устроена жизнь, селяви, что тайных недоброжелателей больше, — закинул удочку Ростопчин, будучи почти уверенным, что рыба клюнет.

Раньше всегда клевала.

Император улыбнулся, подошел к столу и взял один лист бумаги, начал читать. Молчаливая пауза продолжилась и когда вторая бумага оказалась у государя и он, театрально хмуря брови, делал вид, что увлеченно изучает написанное.

— Ну же, ваше время идет, — вдруг прервал молчание император, небрежно бросая бумаги на стол, что было не совсем в порядке вещей у педанта Павла Петровича.

Ростопчин вздрогнул от неожиданности. Минуты три была тишина и, вдруг, требование императора продолжать разговор.

— Я не посмел бы вас прерывать, — быстро собравшись с мыслями сказал Ростопчин.

— А я знаю, чего вы ждали. Намекнули про тайных врагов, а я должен был всполошиться и расспрашивать вас о них, — Павел подошел почти в плотную к Федору Васильевичу и, дыша ему в подбородок, спросил. — Так ли это?

— Не совсем, Ваше Императорское Величество. Я лишь хотел поделиться с вами наблюдениями, разительными изменениями, что произошли за время моего отсутствия, — сказал Ростопчин, чуть отвернув голову, чтобы не говорить в императорский курносый нос, столь близко находящийся ото рта новоиспеченного Председателя Государственного Совета.

— За время отсутствия? Правильнее было бы сказать «за время опалы», — государь отошел от Федора Васильевича и присел в кресло за столом. — Ну же! У вас аудиенция, из чего следует, что я готов выслушать. Приму ли ваши просьбы, это вторично. Слушаю вас.

— Самодержавие российское под ударом, государь! — с театральным надрывом в голосе, воскликнул Ростопчин.

— Федор Васильевич, ну, будет… Я же знаю вас с детства. Нынче переигрываете, — император усмехнулся. — Между тем, признаюсь, вы заинтриговали меня, пусть ваши слова и можно расценить по-разному. Пришли просить за венценосную семью? В этом, по-вашему, удар по монархии? Или в чем же? В создании Государственного Совета при мне? Так только благодаря этому, вы вернулись с опалы. Этому и потому, что один из немногих, кто запятнал себя заговором и кто имел большой опыт работы.