Чтение онлайн

— Время — не прямое. Оно ждёт тебя там, где ты умер.

Он стоял, опершись руками о стол. Ладони холодели от прикосновения к дереву. Будто под поверхностью стола медленно текла ледяная вода. Лампа освещала только план монастыря. Всё остальное тонуло в полумраке. Воздух в комнате был неподвижен. Он был тяжёл, как перед бурей.

Он провёл взглядом по чертежу. Чертеж был уже знакомым. Но теперь глаза зацепились за то, что раньше ускользало. Между строчек карандашных пометок, рядом с датой 1916, стояло имя. Имя было едва различимым. Но оно было отчётливо выведено рукой Владимира: Покровский.

Димитрий побледнел.

— Нет, — прошептал он. — Этого не может быть.

Он опустился в кресло. Он схватил план обеими руками. Он подтянул ближе. Чернила дрожали перед глазами. Будто буквы сами шевелились.

«Покровский. Зачем ты здесь? Зачем ты снова здесь?».

Он слышал это имя раньше. В письмах, в протоколах, в странных записях, которые не имели смысла. А потом — в голосе, доносящемся в бреду. Когда он лежал под морфием.

«Не вздумай тронуть монастырь. Там наше время не кончается».

Димитрий вскочил.

— Ты опять, — выдохнул он. Он сжимал бумагу.

Он отступил к стене. Он глядел на план, как на живое существо. В голове звенело. Казалось, за тонким слоем бумаги скрыто нечто — комната, люди, голоса.

«Покровский. Наставник из Ордена. Или палач. Один из тех, кто стоял рядом с Распутиным».

Он провёл пальцем по чернилам, по буквам. Он ощутил лёгкое покалывание. Будто крошечный ток прошёл по коже.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл тебя, — сказал он. Он глядел на бумагу. — Или чтобы я повторил твой путь?

В ответ стояла тишина. Только где-то далеко, в коридоре, послышался приглушённый стук каблуков.

Он вздрогнул. Он бросил взгляд на дверь.

— Кто там?

— Это я, господин Владимир, — голос слуги звучал осторожно. Будто он чувствовал чужое напряжение. — Вас всё ещё ждут. Говорят, что от имени Покровского.

Димитрий замер.

— От кого?

— Покровский. Алексей Михайлович, если не ошибаюсь. Из духовного совета.

— Скажи, что я уехал, — выдохнул он. — Немедленно.

Слуга помолчал. Потом шаги удалились.

Он стоял. Он не двигался. Он слушал, как эти шаги медленно гаснут.

«Он знает. Он всегда знает, когда я близко».

Вдруг из зеркала на стене мелькнул слабый отблеск. Отблеск был не от лампы. Он был холодным, серебристым. Он повернул голову. Отражение комнаты было чуть искажено. Как будто зеркало дышало. И на мгновение ему показалось, что за его спиной кто-то стоит.

— Не подходи, — прошептал он.

Тишина.

Он подошёл к зеркалу. Он глядел прямо в отражение. Лицо своё он узнал. Но взгляд в нём был не его. Взгляд был глубже. Взгляд был темнее.

— Ты же понимаешь, — сказал он вслух, — если Покровский связан с тобой, значит, и монастырь — не просто место. Это ловушка.

Отражение молчало. Но в нём, будто на воде, всплыла едва видимая надпись. Надпись была перевёрнутой. Словно выцарапанная на внутренней стороне стекла: «Не ищи его».

Он шагнул назад.

— Поздно, — произнёс он. — Я уже нашёл.

Он снова вернулся к столу. Он расправил план. На полях стояли крошечные цифры. Координаты. Ещё одна точка.

— Ты оставил мне маршрут, — прошептал он. — Но зачем?

Он слышал дыхание за дверью. Чуть слышный стук. Кто-то стоял там. Кто-то не решался войти.

— Уходи, — громко сказал он. — Я не принимаю никого!

Тишина.

Он снова опустил взгляд на бумагу. В центре плана стояло здание. Здание было обведено красным кругом. А под ним стояла приписка. Приписка была уже почти стёртой: «Здесь началась его смерть».

— Его, — повторил он. — Или моя?

Он поднял голову. Он посмотрел на зеркало. В отражении теперь было видно, как за его спиной распахивается дверь. Он резко обернулся. Но в комнате никого. Только тихое движение воздуха. Будто кто-то прошёл мимо.

Он подошёл к двери. Он закрыл на засов. Он вернулся.

— Значит, Покровский жив, — сказал он. — Или ещё не умер.

Он сел. Он наклонился над планом.

«Если он был рядом с Распутиным в 1916-м, и его имя снова появляется здесь, в 1968-м, значит, это не человек. Это след. Остаток сознания».

Он взял карандаш. Он на полях записал: «Покровский — связующее звено. Проверить координаты. Хроносмещение возможно».

Он откинулся в кресле. Он глубоко вздохнул. Сердце билось слишком быстро.

«Ты снова втягиваешь меня в этот круг, старик. Но теперь я не мальчик из интерната. И не твой сын. Я — твой диагноз».

Он посмотрел на зеркало. Отражение уже исчезло. Потом свернул план. Он положил в кожаную папку.

— Проверим тебя, Покровский, — сказал он тихо. — Посмотрим, что ты там спрятал.

Он погасил лампу. Тьма накрыла комнату.

И только в глубине шкафа, где лежала карта, что-то шевельнулось. Как будто старые бумаги дышали в ответ.

Зал сиял светом и звоном — хрусталь, смех, звон бокалов, шелест дорогих тканей. Всё вокруг казалось живым. Но оно было мёртвым в своей постановочной правильности. Воздух был густым от табачного дыма и французских духов. Голоса звучали ровно. Они звучали выверенно. Они звучали без единой настоящей интонации.

Димитрий стоял у окна. В руках он держал бокал, наполненный вином. Вина он не пил. Он ловил отражения в зеркалах и стекле — блёклые лица, улыбки, движения. Но он избегал смотреть прямо в зеркала. Там, среди множества отражений, иногда проступало нечто лишнее. Как будто за его плечом кто-то стоял. Кто-то стоял неподвижно. Кто-то глядел.

Он заставил себя улыбнуться. Когда к нему подошёл мужчина с массивным золотым значком на лацкане.

— Товарищ Владимир, — сказал он с натянутой любезностью. — Позвольте представить — Феликс Чернов.

Димитрий кивнул. Он повернулся.

Чернов был выше его. Он был плечист. Он имел правильное лицо и глаза. От этих глаз хотелось отвести взгляд. Они были холодные. Они были внимательные. Но они не просто наблюдали. Они сканировали.

— Рад встрече, — сказал Чернов. Он протягивал руку.