Чтение онлайн

— Зараза — не корзина, — отрезала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А равнодушие.

Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение.

— Слыхал я, как ты умничаешь, — заметил, усмехаясь. — Староста говорил, что у тебя язык — как нож.

— Так пусть не лезет под лезвие, — спокойно бросила Кира.

— Не боишься так говорить? — спросил он, присматриваясь, будто впервые увидел в ней что-то настоящее.

— Устала бояться, — честно сказала она, стряхнула грязь с руки.

Он вгляделся пристальней, заметил — лицо в земле, глаза усталые, под веками краснота, губы потрескались.

— Ты не отсюда, — сказал вдруг, тихо, словно не для неё, а для себя. — Видно сразу.

— Поздно это понимать, — ответила Кира, отвернувшись.

— А что, если уйти хочешь? — спросил он, почти шёпотом.

— Куда? — отозвалась она спокойно. — Назад дороги нет. Вперёд — болото.

— И всё же идёшь, — парень вздохнул, посмотрел на тропу.

— Потому что кто-то должен, — просто ответила она, наклоняясь к кусту.

— А кто велел? — спросил он, будто хотел поймать её на слове.

— Никто. Я сама, — сказала Кира, и в голосе прозвучала твёрдость, от которой не бывает отговорок.

Он задумался, помолчал, переступил с ноги на ногу, потом вдруг сказал.

— Странная ты.

— Зато живая, — усмехнулась Кира, поднимая палку.

— Пока, — кивнул он, и взгляд у него был тревожный, будто за неё.

— Пока, — тихо повторила она, взгляд короткий, цепкий. — А ты чего сюда забрёл?

— Ловушку проверяю, — сказал парень. — Белку хотел поймать.

— А поймал ведьму, — усмехнулась она, и впервые за день улыбка задержалась на губах.

Он усмехнулся в ответ, по-своему, по-мальчишески, и в этом смехе было что-то лёгкое, человеческое, будто болото на миг стало чуть светлее.

— Ведьмы вкуснее белки, — с показной бравадой сказал Лавр, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, будто ждал, что она обидится или испугается.

— Попробуй, — тихо ответила Кира, и слова прозвучали не как угроза, а как усталый вызов, без злости.

Он переминался с ноги на ногу, будто забыл, что хотел сказать, потом вдруг сник, сбросил насмешку, голос стал тише, искренней:

— Ладно. Не держи зла. Просто люди тут… простые. Глупые.

— Я знаю, — Кира выпрямилась, не отвела взгляда.

— И всё равно для них стараешься?

— Да, — коротко, без оправданий.

— Почему? — удивился он, почти растерянно.

— Потому что если перестану — стану, как они, — спокойно произнесла она, и в словах не было ни гордости, ни обиды.

Он кивнул, глянул через плечо — в сторону, где между деревьев виднелись крыши, тонкая нить дыма.

— Тебе бы бежать отсюда, пока не поздно, — сказал он негромко.

— Поздно уже, — ответила Кира, с горькой уверенностью.

— Совсем?

— Совсем, — повторила она, даже не пожав плечами.

Они стояли молча, комары сновали между лицами, лес гудел, воздух звенел, будто время само задержало дыхание.

— Ладно, — сказал он наконец. — До деревни дойдёшь — скажи, что видел тебя. Чтобы не искали.

— Искать не будут, — чуть улыбнулась Кира, но усталость сквозила в каждом слове.

— Всё равно скажи, — упрямо повторил Лавр.

Она кивнула, подняла глаза, задержала взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

— Лавр, — ответил он неохотно, будто стеснялся.

— Странное имя.

— Зато настоящее, — ответил он чуть твёрже. — А тебя?

— Кира.

— Не слышал такого.

— И не услышишь, — сказала она, глядя в сторону.

Он пожал плечами, отвернулся, уже шагнул в заросли, но вдруг обернулся, будто что-то вспомнил:

— Там, за кочками, тропа суше. Левее держись, не провалишься.

— Спасибо.

— Не за спасибо. Просто не хочу потом тебя вытаскивать.

— Всё равно спасибо, — тихо повторила она.

Лавр не ответил, исчез между деревьями так, будто растворился в тени, оставив только шорох и лёгкий след в сыром воздухе.

Кира осталась одна. Торф под ногами шевелился, поднимался, будто дышал, а запах багульника накрыл её тяжёлой, вязкой волной. На миг закружилась голова.

Кира прижалась к сырой, холодной коре осины, стараясь не дышать глубоко — воздух вибрировал, будто в самом болоте билась чья-то тревога. Под валенками мох промок до нитки, вода поднималась то ли из земли, то ли из самого её сердца. Она почти не ощущала пальцев на руках, только корзина вдавливалась в плечо, словно лишняя тяжесть.

До неё не доходил жар костра — только сухой, глухой треск и запах гари, терпкий, липкий, такой, что во рту становилось горько. Дым клубился среди ветвей, стелился низко, смешивался с запахами мяса, железа, вина, мужского пота. Всё вокруг казалось одним живым, тяжёлым телом: лес дышал, дым дышал, вино дышало в крови.

На поляне кипела жизнь. Голоса сливались в низкий, почти звериный шум — как в логове, где добыча ещё тёплая.

— Держи покрепче, не урони! — хрипло крикнул кто-то, и вертельная палка качнулась над костром, от неё отлетели капли горячего жира.

— Да держу я, — буркнул второй, в голосе раздражение, будто спорил с судьбой, — он весь скользкий, как чёрт, этот кабан.

— А ты бы не облизывал руки каждый раз, — захохотал третий, сипло, с животной радостью, — то, глядишь, и не скользил бы.

— Сам попробуй, — огрызнулся первый, — жар от костра как из кузни, глаза режет.

— Да хоть бы и режет, — лениво бросил кто-то ещё, — мясо зато будет с корочкой, княжич любит так, чтоб хрустело.

— А где он сам-то? — спросил голос, и все на миг стихли, будто ищут глазами хозяина.

— Вон, стоит.

Кира осторожно сдвинулась боком между осинами, чуть наклонилась, чтобы не выдать себя ни тенью, ни вздохом. Между стволами открылась поляна — на свету, в самом центре, стоял парень: высокий, рыжеватый, волосы спутаны, шапки нет, на груди рубаха распахнута, по коже — пятна бурой крови, то ли его, то ли звериной. Лицо усталое, тени под глазами, губы сухие, но в глазах ни страха, ни раздражения — только глухое, упругое спокойствие, будто он держит в себе сразу и себя, и всех этих людей.