Чтение онлайн

— То есть ты, — хмуро уточнил Братислав.

— То есть я, — спокойно подтвердила она. — И ты. И все остальные.

Он хотел что-то сказать, но замолчал, сглотнув.

— И что… — начал он, — что ты будешь делать?

Она посмотрела в сторону окна, где за мутным стеклом темнел Днепр и вдали угадывались огни пристани.

— Жить, — сказала она. — Пока дают. И учить тебя. Пока слушаешь.

Он кивнул. И почти сразу, упрямо:

— Я не буду кланяться их царевне. Даже если… если её привезут.

— Поговорим об этом, когда привезут, — устало произнесла Кира. — Сейчас… ложись. Утро будет тяжёлым.

— У тебя тоже, — тихо добавил он.

Она не ответила.

Гул в горнице не спадал — казалось, сами стены перешёптывались, обсуждая всё увиденное и несказанное. Кубки наполнялись снова и снова, вино и мёд текли ручьём, но никто уже не пил с прежней удалью: кто-то лениво переливал напиток из одной ладони в другую, кто-то наклонялся через стол, споря тихо и зло, почти шипя, кто-то просто глядел в сторону двери, с каким-то особенным, суеверным ожиданием — как будто ждали возвращения не людей в пурпуре, а самих мертвецов, что когда-то ушли и могли вернуться любой ночью.

Вдруг дверь открылась неожиданно тихо, даже слишком — ни крика стражи, ни удара замка о косяк, ни даже обычного скрипа, только чуть заметный толчок воздуха. Гул — тот самый глухой, вязкий шум, который не хотел стихнуть ни после слов Владимира, ни после тостов, — вдруг осел, будто по всей горнице кто-то разом провёл тяжёлой ладонью по головам. Наступила такая тишина, что было слышно, как кто-то всхлипнул от холода у стены.

Византийские эмиссары вошли в горницу. Но не как в тот первый, уверенный день, когда ступали по пристани прямые, словно вырезанные из железа. Сегодня оба шли медленно, неуверенно. Старший посол согнулся, его мантия волочилась по полу тяжело, как мокрое покрывало, а младший держал за её край — не чтобы поддержать, а будто чтобы не потеряться самому. Лица обоих посерели, стали похожи на мокрый, разбитый пепел, глаза тонули в тенях.

Кира стояла у столба в полумраке — почти так же, как в прошлый раз, но теперь чувствовала, что воздух вокруг неё словно горит. Жар поднимался снизу вверх, по спине стекал липкий пот, щекотал между лопатками, казалось, всё тело вот-вот начнёт дрожать от неизвестности и усталости.

Владимир встал со своей лавки неторопливо, выпрямился — в его движениях не было ни спешки, ни нервозности, только усталое, спокойное достоинство хозяина, который давно понял цену словам и теперь ждал не чужого решения, а подтверждения тому, что уже было ясно с самого начала. Он прошёл вперёд, остановился в самом центре, так, чтобы каждый видел: здесь его дом, его власть, и только он один решает, как закончится этот длинный, странный вечер.

— Ну? — произнёс он. — Сказали?

Старший посол остановился, будто нога за что-то зацепилась. На миг ему понадобилось усилие — выровнять дыхание, открыть рот.

— Сказали, — выдавил он. Голос был сорван. — Василевсы… дали ответ.

— Дали, — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — И какой?

Вместо ответа посол вынул из-за пазухи свёрток — пурпур, перевязанный золотой нитью. Руки у него дрожали.

— Здесь… письмо, — произнёс он. — От имени… от имени обоих василевсов.

— Я читать не стану, — сказал Владимир. — Ты скажи. Ты же понимаешь то, что там написано.

Посол сглотнул. Его губы дрогнули. Младший — тот, что всегда старался держаться чуть позади, — осторожно толкнул его локтем, будто подсказывая «скажи уже, пока он терпит».

— Василевсы… соглашаются, — наконец выдохнул старший. — На… на союз. На… выдачу порфирородной дочери, Анны, за князя Руси Владимира.

По горнице прошёл странный, глубокий звук — не крик, не шёпот, а будто кто-то из самых древних духов этого дома впервые за долгое время сделал огромный, тяжёлый вдох. Воины у стен привстали, вытягивая шеи, кто-то не удержался, резко ударил кулаком по столу, отчего миски подпрыгнули и зазвенели. В другом углу раздался короткий, слишком громкий выкрик — почти ругательство, тут же заглушённое локтем соседа в бок и угрюмым шиканьем.

В этот миг Кира не почувствовала ног — словно вся сила покинула тело, и оно осталось стоять только по привычке, на одном лишь упрямстве. В горле у неё поднялся холод — острый, липкий, будто проглотила кусок речного льда. Сердце забилось неровно, и она сама не знала, радость это, ужас или опустошение.

В голове вспыхнуло только одно слово: «Согласились». И за ним сразу, как стук захлопнувшейся двери: «Значит, всё. Всё».

Всё, что тянулось столько дней, что держало в напряжении целый дом, всю дружину, весь город — теперь решено, теперь не вернуть, не отыграть обратно. По залу прокатилась дрожь, похожая на дыхание ветра в густой осенней чаще — каждый знал, даже не спросив, даже не услышав ещё приказа: начался новый порядок, а вместе с ним и новая неизвестность, от которой не укроешься даже в самой тёмной тени.

— Соглашаются… — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — Интересно.

Посол нервно переступил.

— Есть… есть условия, — добавил он поспешно. — Василевсы… желают… желают удостовериться, что князь… примет крещение. И народ… тоже.

Снова шум. Гораздо сильнее. Кто-то выкрикнул:

— Что? Да чтоб…

— Креститься?!

— Всех?!

Один из дружинников стукнул кулаком по столу так, что кубки подпрыгнули.

— Это ещё что за… да греков слушать — так скоро и коров крестить начнут!

Владимир поднял руку — резко, властно, широким жестом, будто срубил топором воздух посреди зала. В этот момент не только звуки, но и само время будто на миг застыло. Гул, шум, шёпоты, бряцанье кубков — всё оборвалось на полуслове, словно кто-то перерезал тугую тетиву.

Воины, ещё мгновение назад готовые броситься в спор или вскочить с места, остались стоять с открытыми ртами, кто-то замер, так и не опустив руку с хлебом, кто-то невольно втянул голову в плечи, будто ждал удара. Послы притихли, опустив глаза, их пурпурные одежды тяжелели в полумраке, казались ещё мрачнее и чужей.

Даже свет от лучин на стенах, казалось, стал ровнее, потух, как только Владимир взял власть в зале на себя одним этим движением.

Все смотрели только на него — и в этом взгляде было всё: страх, уважение, ожидание, сдержанная надежда, и глухая, затаённая тревога перед новым словом, которое сейчас прозвучит.

— Я сам скажу, — произнёс он спокойно. — И сам решу.

Он посмотрел на старшего посла.

— Василевсы соглашаются на брак. Это главное. Всё остальное будем обсуждать потом.

— Василевсы желают знать, — перебил посол — слишком быстро, словно боялся потерять момент, — когда князь намерен прибыть в Константинополь. Или когда следует отправить принцессу.

— Принцессу? — Владимир слегка наклонил голову. — Уже называешь её принцессой, не только порфирородной?

— Простите… — посол осёкся. — Я… это формальность.

— Ничего, — отмахнулся Владимир. — Привыкнешь.

За спиной у него дружинники загудели неодобрительно. Один шепнул другому:

— Если он возьмёт гречанку… нам что, поклоняться на юг?