Чтение онлайн

В этот момент сзади, в дверях, появилась тень. Она была длинная, почти неотличимая, размытая — но Кира сразу почувствовала её спиной, кожей, будто кто-то чужой, но очень важный для всего её будущего, вошёл на этот выскобленный, очищенный до боли порог.

— Мать… — произнёс голос.

Кира осталась стоять у окна, не поворачиваясь, но сразу узнала этот голос — он был слишком знакомым, со всеми своими переломами и хрипотцой, в которых угадывались и злость, и упрямое желание казаться старше, и та неловкая нежность, которую Братислав прятал глубоко внутри.

В проёме стоял он — выросший, вытянувшийся за последние месяцы так, что теперь плечи почти касались косяка. Руки скрещены на груди, ноги расставлены уверенно, как у воина, но лицо, несмотря на всю суровость, ещё не до конца ушло от детских черт: в нём была та особая трогательность, что остаётся в мальчике до первого настоящего страха.

Широкие плечи выдавали в нём будущую силу, а быстрый, подвижный взгляд — осторожность, которой учатся те, кто с ранних лет привык замечать малейшие перемены в доме. Братислав провёл взглядом по комнате, задержался на пустых полках, на закопчённом подоконнике, на выбитой нише, где раньше стоял сундук. Губы чуть скривились, а бровь поднялась — то ли в недоумении, то ли в лёгкой, упрямой иронии.

В этот момент в комнате стало как-то теснее, воздух сгустился, и даже тусклый свет, что падал сквозь окно, показался неуютным — слишком холодным для чужой, новой жизни, которая вот-вот начнётся здесь, без неё.

— Ну… чистят, — сказал он и прошёл внутрь. — Логично же. Княгиня… ну… новая… приедет.

Кира закрыла глаза.

— Не называй её так, — сказала она тихо.

— Но… — он пожал плечами. — Её же так назовут, мать. Все. И… это хорошо.

Голос Братислава прозвучал твёрдо, без колебаний — в нём была молодая, упрямая гордость, желание показаться сильнее, чем есть, и в то же время какая-то острая защита — себя, дома, их прошлого.

Кира медленно обернулась. Движение вышло сдержанным, будто она опасалась слишком резкого взгляда или слова. Волосы сдвинулись на плечо, рука на миг задержалась на подоконнике, словно прощаясь.

Она встретила его взгляд — открытый, прямой, полный той молодой злости и удивительной серьёзности, что бывает только в переходный возраст. В этом взгляде читалась не только тревога за мать, но и первая попытка стать рядом с ней взрослым, опереться, удержать.

На мгновение между ними повисла невидимая пауза — тяжёлая, неуютная. Кира искала в его лице то детство, которое ещё недавно было так близко, а теперь ускользало прочь вместе с их прежней жизнью.

— Хорошо? — повторила она.

Братислав шагнул ближе и заговорил торопливо, будто защищался.

— Ну да! Это… это союз. Империя. Ты же сама говорила — политика решает всё. Порфирородная жена — это сила. Для нас. Для рода. Для… меня. Ну ты понимаешь.

— Понимаю, — сказала Кира. — Слишком хорошо.

Он нахмурился.

— Слушай, мать… — он понизил голос. — Ты не думай… я же… ты же остаёшься… ну… ты же мать княжича. Тебя никто…

— Никто? — она усмехнулась. — Никто не вытолкнет? Никто не забудет? Никто не спишет со счетов?

Братислав раздражённо вздохнул, будто она упрямилась.

— Да я не это имел в виду! Просто… ну… хватит так говорить, ладно? Тут же ясно: если Анна приедет — всё станет больше. Мы станем больше. Мне будут открыты дороги, которые…

— Дороги, которых у тебя не было со мной, — закончила она.

Он резко повернулся к ней.

— Я не говорил этого! Прекрати додумывать. Ты всегда… ты всегда…

— Всегда что? — спросила она.

Он заморгал, слова запутались.

— Ты всё… как будто вражду ищешь. А я… я просто говорю, что это выгодно. Князь взял самое лучшее, что мог. Это правильно. Он…

Братислав осёкся на полуслове, и в ту же секунду вся его показная взрослость будто съёжилась, стала неуверенной. Губы дрогнули, взгляд метнулся в сторону — на сундуки, на занавеску, на влажное пятно на полу. Плечи чуть опустились, в голосе прорезалась привычная детская хрипотца.

Кира долго смотрела на сына — не отрываясь, без всякой поспешности, будто пыталась увидеть в нём сразу и мальчика, которого держала на руках, и подростка, что стоял сейчас перед ней, и мужчину, которым он только станет. В её взгляде были и усталость, и гордость, и боль утраты чего-то, что не вернуть, и страх перед тем, что нельзя предугадать.

Она смотрела так пристально, что у Братислава стало неловко. Он заёрзал, переместил вес с ноги на ногу, попытался вернуть прежнюю браваду, но не вышло — губы остались сжатыми, руки бессильно повисли вдоль тела.

В этот момент между ними не было слов, но именно в этой паузе ясно чувствовалось всё: и разлука, которая уже наступила, и родство, которое невозможно отменить никакими приказами или новыми браками.

— Правильно? — повторила она, и голос сорвался на хрип. — То, что меня переставляют, как пустую лавку? То, что моё место чистят, чтобы стало удобно другой? Это правильно?

Братислав побледнел.

— Мать… я… я не так…

— Ты именно так, — сказала она. — Ты говоришь его словами. Смотришь его глазами. Видишь пользу. Не видишь людей.

— Да вижу я! — выкрикнул он. — Я вижу, как ты… как ты стоишь и не хочешь признать, что мир меняется!

— Мир меняется, — сказала она, — но не за счёт того, чтобы вычистить меня тряпкой из покоев своего же дома.

Он отвёл взгляд, прошёлся по комнате, не зная куда деть руки.

— Я не хотел спорить… — пробормотал он. — Просто… я думал, ты поймёшь. Это… это же шанс. Ты же учила меня этому — видеть выгоду.

— Видеть выгоду — не значит топтать тех, кто стоял рядом, — сказала она. — Ты — мой сын. Но сейчас я слышу во всём только его.

Он замер в дверях, словно на секунду забыл, что хотел сказать. Плечи застыли, пальцы на мгновение сжались в кулаки, а лицо стало совсем юным, почти растерянным.

Медленно, будто с трудом, он поднял взгляд на мать. В глазах отражался серый свет из окна, тень от её фигуры, а ещё — ожидание и неуверенность, которых он так старался не показывать. В этот миг вся его сила и упрямая взрослая решимость словно растворились, остался только мальчик, который очень хотел быть рядом, но не знал — можно ли.

В комнате повисла пауза, в которой было слишком много не сказанного, слишком много пережитого за короткое, трудное время.

— А кого мне слушать, если не его? — спросил он, и в голосе впервые за весь разговор прозвучало откровенное, детское растерянное. — Он — князь. Отец. Он знает, как надо. А ты…

Он умолк, словно запнулся на том, что не решился произнести. Слова застряли в горле, дыхание стало неровным, а во взгляде мелькнула нерешительность — почти детская, несмотря на широкие плечи.