Чтение онлайн

— Вне зависимости от чуда, которое мы сейчас увидим, — начал ксёндз, — вопрос каннибализма Папы наверняка разделит Церковь, причем — сильно. Случится схизма, а новое образование, то есть сторонники дословного трактования слов о поедании тела, весьма быстро распадется на десятки малых сообщностей. Те же, в свою очередь, быстро превратятся в секты, которые уже никто не будет в состоянии проконтролировать. Они очертят новые принципы, законы и заповеди, в том числе — и подходы к поеданию ближних. И вот нечто подобное мы желаем предотвратить.

После этого он начал рассматривать очень сложные мелочи, из которых мне удалось выловить приблизительно то, что новой Церкви будет нужен четкий предвадитель, чтобы она сделалась чем-то единым сразу же после своего появления. Благодаря этому, вместо тысяч мелких группок мы будем иметь две формации, которые довольно быстро удастся склеить в единое целое. То есть, все это займет не более двух сотен лет. И сын Папы, предварительно, ясен перец, мотивированный, мог бы стать кем-то подобным. В нем имелась… как там говорится… узнаваемая марка? Ну, во всяком случае, что-то в этом роде.

— И проблемы с объяснениями людям обстоятельств зачатия Кшиштофа не будет, — сказал ксёндз, заканчивая свое выступление. — Во всяком случае, она будет не больше, чем оправдание каннибализма Святого Отца, вы не считаете?

Тут он улыбнулся, сунул в рот очередную сигарету и прибавил:

— Если бы во времена первой схизмы [46] в Церкви имелась группа, подобная нашей, Христова Церковь до нынешнего дня была бы нераздельной.

У меня не было ни малейших сомнений в его правоте.

Репортаж как-то не произвел на нас впечатления. Ну да, у миссионера уже были обе руки, он размахивал ими, подавал из различным людям, даже сыграл что-то на пианино — хотя раньше этого не умел — только я готовился к большим сенсациям.

Червяк, тоже разочарованный, назвал это синдромом закрытой двери. Что означает, ну, вы сами знаете, мы всегда воображаем себе, будто бы то, чего ожидаем, больше, чем оно на самом деле. Независимо от того, хорошее это или плохое.

Когда репортаж закончился, и началось его обсуждение в студии, Эйнштейн — страшила — этим вечером бесспорный хозяин пульта дистанционного управления — отключил телевизор и, поздравив всех, приказал возвращаться к работе.

Он мог себе позволить командовать только лишь потому, что ксёндз был занят на кухне разговором с Кшиштофом. Хотя никто особо и не возмущался, у всех имелись свои роли и задания. Разве что только прилизанный очкарик бросил какой-то едкий комментарий, но стопроцентной уверенности у меня нет.

Поскольку я с Червяком свою часть работы отвалил уже раньше, то мы отправились спать. Все равно, раз пульт у нас забрали, делать было совершенно нечего.

Конечно же, я бы предпочел побыть с Патрицией — я тосковал по ней и охотно бы поболтал с ней или хотя бы попялился на нее — но раз она сама не выходила, это означало, что не желает. Я же не хотел навязываться.

— Могу я устроиться на диване? — спросил Червяк.

Я только пожал плечами. Мне было наплевать. Забрав подушку и одеяло, я свалился на ковер перед телевизором. Заснул я еще до того, как Червяк захрапел.

— Ремек!? Ремек, проснись.

Да, вот это было пробуждение — только лишь я раскрыл зенки, как глянул в глаза своей любви. Она не выглядела столь здорово, как в том сне, который мне перебила, но все равно — неплохо.

— Что слу… — начал было я, но девушка положила палец на губах.

— Иди за мной в ванную, — приказала она, поднимаясь с коленей. — Быстро.

Ну ладно, вот скажите честно, что бы вы сами подумали, услышав нечто подобное от девушки? Тем более, если бы вас только что вырвали из сна, в котором эта девушка — не обязательно полностью одетая — играла главную роль?

Я, естественно, сорвался как можно быстрее и помчал за Патрицией в ванную, чуть не перецепившись на кабелях, растянутых по всей прихожей. А потом еще наткнулся на дверную ручку, вот как я спешил. Можете назвать меня сумасшедшим, а пожалуйста!

Патриция ожидала меня, сидя на краешке ванны, что еще могло служить обещанием приключения. Но потом она вытащила из-под блузки стопку листков и подала, чтобы я их просмотрел. Ну а уж этого даже такой как я профан никак не принял бы за вступительную игру.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно более спокойно. Ну не хотелось мне, чтобы она поняла как сильно я был возбужден. Хотя, я бы удивился, если бы она до сих пор этого не заметила.

— Это заметки для Кшиштофа, — пояснила девушка. — Парочка указаний, что ему делать, как себя вести, и вообще… А внизу имеется даже сценарий его первого публичного выступления. Прочти.

И что мне оставалось делать? Я уселся на горшке и, заложив нога на ногу, чтобы скрыть приличную эрекцию, взялся за чтение.

Вот вы знаете, что большая часть гимнов, созданных для потребностей телевизионных проповедников, была сложена так, чтобы человек во время пения занимался еще и гипервентиляцией легких? Достаточно было разложить акценты таким образом, чтобы не заканчивать строку на полном выдохе, а чуточку раньше. Тогда у поющего в легких остается еще немного воздуха, но он уже набирает больше, чтобы наверняка пропеть свое. Прибавим к этому хлопание в ладоши и раскачивание, а еще тепло, вызванное жаром тысяч тел, замкнутых в помещении, и вот вам отъезд, как после ЛСД. И таким людям можно впарить все.

Вспышка света во время чуда? Нет ничего проще. Во время оздоровляющего возложения рук на голову больного нажми своими большими пальцами на его глазные яблоки.

Само чудо? Тщательно подбери больного, и тогда будет достаточно эффекта плацебо. После совершения «оздоровления» быстренько сконцентрируй внимание на себе, пока сила больного, вызванная верой и эйфорией, не уступит силе болезни…

Страница за страницей, листок за листком — заметки для Кшиштофа были полны подобными замечаниями. Я бы сказал, что это было краткое изложение учебника «Как стать Мессией — для сопротивляющихся».

Я отложил все это хозяйство и поглядел на Патрицию.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Обнародовать, — решительно ответила она.

Мне сделалось обидно, поскольку голос ее звучал как вызов. Как будто бы она считала меня своим врагом.

— Я хотела что-нибудь сделать, когда по телевизору показали те письма с сообщениями о чудесах… Твои письма, — продолжила она. — Но тогда еще я подумала, что из всего этого может быть и что-то доброе. Может, это я не врубаюсь, а все это…