Фантастика и фэнтези польских авторов. Часть 1
Шрифт:
— Понимаю, — соврал я. Сам я не понимал ни в зуб ногой, но мне не хотелось, чтобы она сейчас начала объяснять.
Патриция взглянула на меня из-под ресниц и печально усмехнулась.
— Похоже, теперь это мой шанс, чтобы исправить мир, разве нет?
Я кивнул, хотя вовсе так не считал. Сегодня, когда я об этом так вот размышляю… Похоже, я не был по отношению к ней слишком откровенен, правда? Жаль, что то был наш последний разговор.
Патриция выскользнула, когда все еще спали. С собой она забрала несколько бобин с необработанным материалом, заметки для Кшиштофа, что-то еще… Я не ориентировался, а что еще могла иметь группа ксёндза, но считал, что и так она выбрала вполне неплохой материал. Одни вкусные кусочки, если можно так сказать.
Ее исчезновение не вызвало какой-то особенной тревоги или замешательства. Коротышка сделал список того, что пропало, прилизанный очкарик записал все в толстом блокноте, а Эйнштейн — пугало и красавчик заявили, что им нужно срочно повторить роли. И они пошли…
Я был уверен, что хотя бы ксёндз как-то отреагирует, но он всего лишь пожал плечами и сказал Кшиштофу, что пора собираться. Ноль паники, ноль нервов, говорю вам — как будто бы ничего не случилось. И вот тут до меня дошло, что ведь это намного страшнее, чем если бы они тут начали сходить с ума. Ведь их поведение четко говорило: что все сделанное Патрицией, что все те материалы, которые она свистнула и собиралась раскрыть — не имело ни малейшего значения. Она не была в состоянии угрожать ни операции, ни группе ватиканских спецов. Мотыга против солнца! Первый раунд! Деритесь!
С головой, наполненной самыми мрачными мыслями, я отправился в ванную, чтобы почистить зубы. Пялясь на собственное отражение, я открутил кран, вытащил щетку и… почувствовал, что она чем-то обернута. Глянул — листок, зафиксированный аптечной резинкой.
Я внимательно огляделся по сторонам — скорее, по причине выработанного фильмами рефлекса, чем из опасения, будто бы за мной и вправду кто-то шпионит — и развернул листочек. Записка была короткой, всего три предложения:
Если мне удастся то, что я собираюсь, то вскоре начнется гроза. Тогда бы мне не хотелось оставаться самой. Ты поможешь мне менять мир?
— Конечно же, помогу, — ответил я последовательности быстро накаляканных буковок. — Только все это не так просто.
Она знала об этом. Водя пальцем по тексту туда и назад, я чувствовал ее страх и неуверенность. Иногда я почти что видел Патрицию, оглядывающуюся на всякий подозрительный звук. Я восхищался тем, что она сделала, что запланировала — сам бы я наверняка на подобное не отважился
И, похоже, именно эта мысль, осознание собственной трусости, подтолкнула меня, в конце концов, к действию. Я скорчил страшную рожу, целясь в свое отражение желтой зубной щеткой с облезшей щетиной.
— А теперь, сволота, станцуем по-другому, — предупредил я. После чего вылез из ванной.
Чувствовал я себя просто великолепно. В башке шумел адреналин, мышцы напрягались под кожей, походка сделалась упругой. Зрение сделалось резким, слух и нюх усилились настолько, что я слышл всякий шепот, чувствовал даже легкую вань страха, запаховую нотку неуверенности. Я был хищником, настоящим крутым мужиком. Я был Брюсом Виллисом из первого «Крепкого орешка», Джоном Рембо, Терминатором. На отрезке между салоном и выходными дверями на мгновения я был даже Абаддоном — воплощенным уничтожением и концом всех времен…
А потом, когда уже открыл дверь в коридор, огромная, мохнатая лапища ебнула меня промеж глаз, вот и все что было…
Меня привязали к стулу. Нечего сказать, вполне даже удобно, но вы ведь сами понимаете — кого-нибудь не связывают, чтобы предложить ему чего-нибудь приятного, так? А если даже и так, чуть раньше устанавливаешь слово-ключ или нечто подобное. Нечто, что прерывает забаву и возвращает миру естественный порядок. Но здесь ничего такого не было.
Передо мной на диване сидели Червяк с Эйнштейном — страшилой. Говорили что-то, спорили, но было прекрасно видно, что им замечательно сотрудничается. Сейчас они размышляли над заявлением для прессы. Чьим и на кой черт? Не спрашивайте, я только-только пришел в себя, до того был занят перевариванием предательства дружка, а не содержанием услышанных слов. Ведь то, что Червяк присоединился к команде, было видно с первого взгляда. Слишком весело, урод, забавлялся.
Я собрал слюну во рту и сплюнул, чтобы показать, что уже не сплю. Ну, понимаете, такой знак протеста. Слюна была темно-розовой.
— О, ты уже не спишь? — Червяк широко усмехнулся. Шпинат между его зубами доставил мне массу удовлетворения.
— Что с Патрицией? — спросил я.
Он пожал плечами и отвел глаза, сразу же теряя охоту к разговору.
— Мертва, — ответил за него пугало-Эйнштейн. — Умерла сегодня утром.
Огромный, стопудовый молот трахнул меня в грудную клетку — именно так я это воспринял. Какое-то время я не мог вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы собрать мысли.
— Уби… вы убили ее? — прошептал я.
— Да с чего это ты, Ремигий, — ответил ксёндз из-за моей спины. — Я же говорил тебе, что мы не убиваем.
А потом вкратце рассказал, как все было.
Сообщение о чуде в Уганде разнеслось молнией. Ничего удивительного, раз репортаж о показе новых рук миссионера обладал большей смотрибельностью, чем все вместе взятые олимпиады. Потом уже сообщения экспертов да еще мои письма.
Толпы частных детективов взялись за проверку их аутентичности — и никто не промолвил хотя бы словечка против. Действительно, жили такие люди, действительно, в свое время они были неизлечимо больны. В больницах хранились документы, сами же они всем святым клялись, будто бы все происходило так, как выдумал Червяк.
Вы спросите: «Раз уж ксёндзу удалось их купить, то почему же он не попросил их лично написать письма?» Ответ очень простой — никто из «излеченных» уже не умел писать так, как писал в восьмидесятые годы. Письма были бы слишком новыми, и каждый графолог тут же это вынюхал бы. К тому же, им не хватало воображения Червяка и его таланта делать достоверной даже самую громадную чушь.
Во всяком случае, как я уже сказал, новости разошлись быстро, а люди ответили — в соответствии со своей натурой — словно на новую моду. Вот понимаете, бывает сезон на клеточку, на косую челку, и на сакральный, освященный каннибализм. Лицом акции стал, есссно, Иоанн-Павел II, а библией — наша «Готовь с Папой». Проняло всех!
Ну ладно, а где же во всем этом Патриция?
Кажется, я уже упоминал вам о группе паломников, направлявшихся из Торуни в Ченстохову, правда? И о том, как оно сменило направление после соединения с боевыми группами недоразвитых бритоголовых уродов в ортопедических ботинках? Всем было известно, что все они направляются в столицу, чтобы огнем, дубинкой, выбивалкой и зонтиком мстить за папские беды, оружием ответить на каннибалистические надругательства. Тем более, что «каннибалистические» звучат как «каббалистические», «каббалистические» как «еврейские»; «еврейские» как «масонские», «масонские» как «общеевропейские», и так далее…
А потом оказалось, что у кого-то там — наверняка у самого отца-директора, идущего во главе, сразу же за куклами — имелся с собой радиоприемник, и он услышал о чудесах. О низ оповестили через мегафоны, и крестовый поход тут же сделался паломничеством.
Участники шествия решили идти на площадку строительства храма Божьего Провидения и там отслужить благодарственную мессу, посвященную тому, что Господь в величии своем даже провокации известных сил сумел перековать на памятник собственной славы.