Чтение онлайн

— Господин, позволь мне быть самым покорным из слуг твоих; приказывай, и стану я орудием твоих божеских мыслей.

— Радуют меня слова твои, Корнелий, громадная жатва предо мной и народом моим, так что много нужно трудов, чтобы справиться с нею. Нуждаюсь я в ствоей сильной руке и зорких твоих глазах, вот только пора еще не пришла.

Созвал я ученых мужей и жрецов Города, дабы просветить их учением моим. Они же переполнены были ложью и притворством, кланялись низко и умиленно улыбались, уста их были полны гладкими словами, только скрывали те слова ненависть и презрение. Перебил я их всех до единого. После того вызвал я учеников их и изложил им учение свое. Точно так же, как и те, презрели они мною, так что перебил я их всех. Приказал я привести учеников тех учеников и убедился, что многие из них открыли уши к словам моим. Этих пощадил я, хотя и много было в них языческого яду. Дал я им учение свое, облеченное в форму Писания, дабы разносили они его во все земные концы.

Собрал я сенаторов и сказал им:

— С нынешнего дня нет уже ни господина, ни раба; и то, что господину принадлежит, принадлежит уже и рабу. Богатства от милостей моих храниться станут господином, так что уже не будет недостатка в них и несправедливости.

Возмутились этими словами сенаторы, начали устраивать против меня заговоры. Пытались они убить меня, только их стилеты обращались против них же, так что погибли они ни за медный грош. Зашевелились рабы и бедняки, когда дошли до них известия об Искуплении. Они убивали господ своих и грабили их богатства, не понимая того, что разбрасывают мои богатства, стремясь к нужде. Вызвал я тогда Корнелия и сказал ему:

— Делай, что тебе следует.

Низко поклонился Корнелий и отправился со своими солдатами, неся смерть бунтовщикам. После того сенаторы и крупные богачи начали понимать учение мое. Те, кто остался в живых, прибыли ко мне во дворец и, отдавая земные поклоны, одаривали меня богато и оглашали себя слугами моими вернейшими.

Вплоть до того времени столичные жители почитали языческих божков в их старых святилищах, поклоняясь сатане и помощникам его. Приказал я стереть с землей эти рассадники зла, когда же их стены валились, безбожники оскорбляли меня и объявляли о приходе конца света. Подзуживаемый помощниками преисподней народ начал мятеж, так что Корнелию вновь пришлось применить свою силу и непреклонность. Огонь пожаров еще не угас, а я уже думал о провинциях Империи, которые ожидают Доброй Вести [48] , о тех неизвестных пока территориях, где варварские племена все еще жили во мраке греха. Не хотелось мне растрачивать понапрасну силы творения чудес, я желал того, дабы народ мой сам включился в задание спасения, чтобы вошло оно в его плоть и кровь, и в самый стержень души, и не могло это свершиться лучше, чем строительство Царствия собственными руками моего же народа.

Слуги мои словом и мечом распространяли Слово Божие. Многие язычники отказались от моего учения, многие народы восстали против моих наместников. Во всей державе забурлило, и варвары, воспользовавшись случаем, ударили на шаши границы, сжигая, убивая и растаскивая.

На Востоке поднял мятеж Элий Север, командующий сирийского легиона. Вскоре уже все восточные провинции присоединились к нему, объявив меня узурпатором, безумцем и врагом Отчизны.

Север собрал громадную армию и пошел на Запад, намереваясь победить меня и взять власть в собственные руки. Я выслал против него собственные войска.

Я мог поразить армию Севера чудовищным уничтожением, мог послать смерть и на самого Севера. Я мог спуститься на сверкающем облаке, поразить их всех проявлением собственной божественности и тем самым заставить покориться.

Только я этого не сделал.

Я лишь читал доходящие до меня рапорты. Как я уже говорил раньше, мне не хотелось понапрасну растрачивать свою божественную силу. Чего стоила бы вера ослепленных явными доказательствами моей необыкновенной мощи? Пускай, лучше, верят в то, чего не видели, здесь ожидало их испытание верности. Благословенны те, которые не видели, но уверили. Благословенны те, кто отдал жизнь за веру в меня. Мое учение, церковь моя должны были основываться на крови, поте и слезах, ибо нет лучшего связующего и строительного материала.

Мои войска познали множество поражений, они отступали в тяжелых боях, только окончательно весы победы склонились в мою сторону, и я радовался собственному терпению и невмешательству.

Я отбил нашествие, а Север — побежденный и униженный — покончил с собой. Народ, оголодавший и измученный войнами, ведомый железной рукой моих апостолов, теперь уже гораздо быстрее способен был к смене веры и неверных привычек. Повсюду возникали святилища новой веры, повсюду мои жрецы провозглашали Добрую Весть и славу Единому. Когда сила Писания стерла с земной поверхности внешние знаки языческого двурушничества, пришло время более глубинной и важной перемены — в самой сердцевине душ. Новая вера была словно верхняя одежда, которую носят, чтобы тебя не узнали. В кругу семьи и друзей все так же существовали старинные обычаи и предрассудки. Дабы искоренить подобное зло, созвал я Тайный Совет, который, в свою очередь, создал сеть доносчиков. Тайный Совет должен был чутко следить за чистотой жизни сограждан, над тем, дабы присвоили они в сердца свои учение любви и братства. Деятельность Совета не была ограничена какими-либо уставами, считая своей главной целью добро всего общества и ближнего, она не могла быть спутана несовершенными людскими законами. Громадная армия людей работала днем и ночью, ведя Царство Божие к еще большему совершенству. Государственные информаторы выполняли неоценимую роль, в значительной степени, именно благодаря им и осуществлялся принцип равенства и справедливости — в одинаковой степени и управляющий богатствами Царствия, равно как и подчиняющийся ему работник подданы были неустанному вниманию государственных слуг, и, благодаря всего лишь одному доносу, роли этих людей могли полностью обернуться. Никто не был уверен во дне и в часе, и только усердие по службе и вера, возлагаемая в милость Всемогущего, представляли собой определенную страховку. Гигантская лавина доносов и рапортов занесла императорскую администрацию, потому-то и начал этот орган непомерно разрастаться и завоевывать все большее значение. Я опасался, как бы члены Тайного Совета не попали в грех гордыни, и создал несколько новых учреждений, которые должны были себя перекрестно контролировать и обследовать состояние душ граждан. Но тут уже новые неподъемные задания заняли мое внимание. Ну да, в границах Империи строительство Царства Божия шло довольно-таки живо, но многочисленные варварские народы, в пущах Германии, в снежных равнинах Севера, в песках Аравии и Персии, в неизведанных землях Африки, Индии, в далеком Китае, равно как и в других, неизвестных пока еще, уголках мира ожидали в муках греховных прихода Искупителя.

Императорская армия все время накапливала силу, правда, она поглощала массу денег, так что гигантские налоги бременем повисли на всех жителях державы. Сюда следовало прибавить расходы на растущую администрацию; так что, в конце концов, многие провинции начали умирать от голода. Конечно, меня бы это не сильно и беспокоило — ибо строительство Царства Божия стоила любых ограничений, и оно отрывало слабые людские души от низменных, материальных целей — но ведь это отразилось на сумме поступающих налогов! Недоедающие и измученные люди работали все хуже, несмотря на все усилия Тайного Совета и нескольких вспомогательных организаций, со все меньшим запалом, или же, лучше сказать: с запалом, все более лучше изображаемым. Еще раз приходилось мне встать против слабости и мелочности этого народца.

С другой стороны: людские чувства, которыми я украсил свое божественное существо, были несовершенными и искалеченными. Я даже не был в состоянии просмотреть все доносы, приходящие, скажем, из одной только столицы! В огромной мере я должен был полагаться исключительно на своих сотрудников. А они не были совершенными, и хотя часто становились свидетелями моей божественности — время от времени мне приходилось подкачивать их слабеющий дух — и случалось, что они начинали блуждать и становились врагами Писания. Я наказывал их примерно, но раз даже в моем ближайшем окружении случались отступники, то как же могло быть на самых окраинах Империи? Не мог же я быть присутствующим повсюду и одновременно, а если бы даже и осуществил бы это — разве не пострадали при сем серьезность и достоинство Писания? Разве обязан я был стать неопалимой купиной [49] при каждом гражданине? Или же, скорее, дамокловым мечом, подвешенным над головами у всех?

В каком-то смысле я и был им — посредством собственных сотрудников в различных секретных службах. Только ведь каждый из них был всего лишь несовершенным человеком, я же стремился к совершенству и абсолютной полноте. Как можно было достичь этого надуманного совершенства в государстве, в котором сообщение из одного конца в другой достигало за месяц, а солдаты были вооружены мечами, пращами и копьями? Все это нужно было изменить. Царство Божие нуждалось в новых, огромных средствах, чтобы подавить своих многочисленных врагов и более производительно контролировать умы граждан. Эти новые средства должна была предоставить наука, и это именно она должна была заменить воздействие моей божественной воли. Потому-то я и дал своему народу свет высшего знания; вскоре начали появляться фабрики, в которые согнали толпы деревенщины, а вместе с ними: новые города, дороги, машины, и все удивительнейшим способом преобразилось.

А посреди всех преображений был я, новый Прометей, божественный Искупитель.

Пришло время странного замешательства; громадные людские массы перемещались с места на место; целые народы гибли от голода или в результате уничтожающих все и вся войн; мои советники приходили ко мне одетыми в парики, кафтаны, костюмы-тройки, полевые мундиры, фраки, длинные цветастые накидки, платья, а моя гвардия была вооружена пистолетами-пулеметами, мушкетами, саблями, алебардами; весь мир же превращался в головокружительный водоворот.

Мне казалось, будто бы у каждого из людей имеется два лица, и что он раздвоен в себе: одно лицо для меня — набожное и собранное, наполненное любовью и чистейшей преданностью; а второе, невидимое, мрачное, которое невозможно предугадать; лицо, о котором я мог лишь догадываться, как о совершенной противоположности другого, первого лица. Как мог я открыть, существует ли это лицо на самом деле? Как мог я пробиться сквозь маску, которая сливалась с лицом в единое целое? Я спускался в подвалы, где допрашивали отщепенцев и еретиков, где в страшных муках извлекали из них наиболее скрытые, грешные тайны, а затем очищали огнем. Только я так и не нашел того, чего искал. Меня охватило отчаяние и тревога, божественным лучом пробился я к каждому обитателю земли, заглянул каждому из них в глаза и увидел, что все перечат существованию моему, и тогда почувствовал я самым одиноким из всех людей.