Чтение онлайн

Кап — упала в неё чёрная капля.

Кап — она подняла голову…

Смотрела и не могла поверить глазам.

А толпы врагов приближались к ней, почему-то очень медленно.

А руки налились свинцом.

А сердце пропустило удар.

Словно со стороны Мара фиксировала, как распахиваются резные двери, как оттуда нескончаемым потоком текут озверевшие, злые люди. Как её окружают. Не подняла меча, не отдала приказа хранителям — просто, перестала сопротивляться. Её сразу повалили, начали бить, кричать «сдохни, сука», царапать, пинать и даже кусать, но она, словно поставив жизнь на паузу, ничего не чувствовала — перед глазами замерла ясная картинка.

Над ней, на десятиметровой высоте над крыльцом театра, между колонн висел Глеб. Его привязали за запястья и растянули как какую-то тряпку. Наверное, Глеб, потерял сознание из-за боли, его лицо передавало все оттенки страдания. Разорванная в клочья одежда, не трепещет на ветру — её пропитала кровью, одежда прилипла. Ботинки потерялись, так что кровь скапливалась, формировалась в крупные капли и падала на землю, прямо с голых ступней. Из левого бока Глеба торчало огромное копьё, инкрустированное изумрудами и платиной. Красивое оружие, ничего не скажешь.

— Мара, деточка, очнись! Очнись! ОЧНИСЬ!!! — вопила в голове Маша. — Он умер, но ты то жива! Ты не должна умирать! Вставай, надо действовать!

— Значит даже умер…, а я подумала…

— Не важно! ВСТАВАЙ!

— …

— ПОДНИМАЙСЯ!!!

— …

— Давай! Ну же!!!

— Ребята, я не могу… простите…, но я всё… — из остекленевших глаз сами собой потекли слёзы.

Мара ахнула, когда кто-то с остервенением пнул в живот, но так и осталась лежать. Боль больше не имели значения. Что такое боль тела, когда душа отлетела?

Перед глазами стояло измученное лицо Глеба. Её Глеба, который… умер.

Мара зажмурилась, а Марина внутри свернулась в клубок.

Вместе с Глебом они бегут по припорошённому снегом полю, она позволяет себя догнать, повалить в душистое сено неубранного стога, смеётся, а он, улыбаясь нежно её щекочет, — в целом мире нет ничего кроме поля и бескрайнего неба — единственных свидетелей их любви.

А вот она проснулась утром в гостинице одна. Заволновалась — где же он? А он запыхавшийся, стоит в дверях, пряча что-то за спиной — такой милый, такой неуклюжий, такой её самый-самый… Несколько раз пытался что-то сказать, но не сказал. Потом сел на край кровати, не поднимая глаз, тихо пробормотал почти под нос: «Я знаю, что не достоин, и ты откажешь, но, пожалуйста, откажи, когда вернёмся в Питер — не сейчас. Подари мне хотя бы месяц…». Перед Мариной в огромной лапе, лежит кольцо, идеальное в изысканной простоте: полоска золота и рубин. Почему она тогда промолчала? Ну, почему?! Почему не ценила каждую секундочку с ним, каждый вздох одним воздухом с ним, каждый миг с ним.

Потому что дура. Потому-то его и отобрали. Теперь уже насовсем.

— Мара, пожалуйста не сдавайся… Пожалуйста! — в голосе Паши, который так и лежал в руке в форме морозного клинка, мольба.

— Не… могу…

Лягающая, пинающая, стонущая в упоении убийства толпа над ней иногда расступалась, перегруппировывалась. Иногда сквозь их головы, в вышине, в свете прожекторов она видела Глеба. Глеб тоже оплакивал их не случившееся будущее кровью.

«Мой единственный».

Кап.

Сергей больше не мог этого выносить. Усилием воли вынырнул из псевдосна. Видимо, зря и надо было как-то иначе, потому что череп взорвался болью. Словно засунул голову в царь-колокол, по которому вдарили кувалдой. Начал подниматься и приложился лбом о железную перекладину — забыл, что сам же забрался под кровать Марины перед погружением, чтобы медсестры не нашли его в отключке, не подняли панику.

— Ай! Гвидон, сделай что-нибудь!

— Что я могу сделать? — откликнулся херувим.

— Ну, ты же телепат, сидишь в моей голове… Придумай, что-нибудь, а то меня кондрашка хватит.

— А, ты об этом… — кошко-медведь подскочил к ноге и без предупреждения прокусил джинсы и кожу. — Пожалуйста!

— Твою ж! Ты чего творишь?!

— Ты сам попросил.

Сергей выполз из-под кровати, потирая укус, как вдруг понял, что кроме укушенного места у него ничего не болит, разве что на лбу под пальцами пухла будущая шишка.

— Спасибо.

За окном разгорался новый день. Из коридора слышались шаги, негромкие разговоры, стальной лязг медицинских тележек. Больница просыпалась. Скоро начнётся обход.

— Обход уже был, час назад, — сообщил херувим. — Тебя чудом не нашли, идея спрятаться под кроватью показалась мне неудачной, когда пришла уборщица, но выяснилось, что она с большим рвением шарит по тумбочкам больных, чем делает уборку.

Сергей взглянул на Марину. Выглядела она под бледным светом из окна хуже прежнего. Кожа фиолетово-черная, волосы выбились из-под чепца — потные, грязные. Провел рукой, поправляя прядь. На пальцах остались бурые песчинки — засохшая кровь. Её или Глеба? Он так живо видел всё, что с ними произошло, будто сам побывал. Чувствовал кожей увечья. Чувствовал боль, и намного, намного большее, разрывающее душу горе.

— Сестренка, если бы я только знал! — в груди разгорался гнев, — но ты не думай ни о чем, поправляйся. А я. Я найду гаденыша и…

— И что? — встрял Гвидон, — наваляешь ему? Тебе напомнить, как вы вдвоем с Элайджей на нем и царапины не оставили? А что ты сможешь один?

— Плевать, — сказал Сергей поднимаясь. — По ходу дела что-нибудь придумаем. Надо узнать, где остановились музыканты Rasmuse. Думаю, они еще в городе.

— Нет. — Спокойным голосом, не терпящим возражений, отрезал херувим.

— Что значит «нет»? — опешил Сергей. Никогда прежде Гвидон ему ничего не запрещал, — разве ты не должен мне подчиняться?

— Не сейчас. Посмотри на Павла.

Белый горностай метался под ногами, как молния. Пытался дергать за шнурки. Вспрыгивал на кровать Марины. То трясся, смешно поднимая шерсть на загривке, то возвращался к кроссовкам, вставая в стойку суслика, с глазами полными мольбы. Услышав своё имя, хорек принялся крутиться кольцом. Два-три оборота, и в его лапке очередная зеленая пилюля.

— Ну уж нет, — протестующе отмахнулся Сергей. — Я видел достаточно, что вы мне ещё можете показать? Глеб… Мой друг убит. Марину избили до полусмерти. Во всём виноват Лаури, что ещё? И так всё ясно.

— Мы никуда не уйдем, пока ты не досмотришь, — отрезал Гвидон и пошёл под кровать. — Залезай, почти всю пыль ты протер в прошлый раз.

— Но как же Лаури? Он может смыться, пока мы здесь прохлаждаемся.

— Прими пилюлю и полезай под кровать.

И Сергей, томимый желанием бежать навстречу клятому врагу, почему-то подчинился.