Чтение онлайн

– Признаться, братец, ты меня поражаешь: каждый раз, когда я говорю себе, что хуже быть не может, ты доказываешь мне обратное, оказываясь в еще большей заднице!

– Либо ты будешь говорить то, чего я не знаю, либо ты заткнешься – выбирать тебе, – усмехнулся Кристиан, тщетно вглядываясь в темноту. Он знал, что все это – иллюзия, визуализация его подсознания и не более, но почему-то именно сейчас ему ужасно захотелось увидеть брата. Может, потому что это был их последний разговор?

– Какой тогда был смысл разговаривать со мной, если хочешь, чтобы я молчал? Как я могу знать больше тебя, если мы, так сказать, одно целое?

– Если ты знаешь то же, что и я, ты знаешь, зачем я позвал тебя.

– Знаю.

– И? Ничего не скажешь?

– А что я могу сказать, Дэни? Ты уже принял решение. Более того, ты уже знаешь, чем это для меня обернется. Так к чему все эти вопросы? – хохотнул невидимый Малик. – Странный ты ублюдок, братец: ты не спрашивал меня, когда подставил МОЕ тело под лучи Гелиодора, чтобы спасти Никки; не спрашивал меня, когда спал с ней, что, технически, равносильно тому, что я с ней спал, потому что тело-то мое, а это, Дэни, попахивает инцестом: Никки мне как сестра….

– Да пошел ты!

– …а сейчас ты спрашиваешь у меня, скажу ли я что-то? Так вот, братец, мой ответ – «нет». Я ничего не скажу. Делай то, что считаешь нужным.

– Это убьет тебя с вероятностью девяносто девять процентов.

– Жизнь с тобой в одном теле убьет меня с вероятностью девяносто девять процентов! Черт, Дэни, какой же ты зануда! Поверить не могу, что мы родственники…

– Ты, вообще, слушаешь меня?

– А оно мне надо? Я же знаю, что ты все равно сделаешь то, что хочешь. А меня ты просто ставишь в известность для очистки совести. Ку-ку, Дэни, у нас с тобой одна голова на двоих. Я знаю, о чем ты думаешь.

– Раз так, тогда ты знаешь, о чем я хочу попросить тебя.

– Знаю.

– И?

– Серьезно?? После всего этого, ты думаешь, я стану помогать тебе?

– Да, если помощь мне станет твоей местью.

– Если я выживу.

– Ты должен выжить.

– Ты же понимаешь, что в моем списке смертников твое имя идет сразу за именем Морта? – не мог не уточнить Малик.

– Разумеется.

– Больной ублюдок.

– У нас это семейное.

Они рассмеялись. В унисон, неосознанно копируя манеру друг друга – возможно, так обычно и случалось с близнецами. Забавно, через что им пришлось пройти, чтобы ощутить подобную близость.

– Мне очень жаль, Дэвид.

– Забей. Мы оба знали, что этот момент когда-нибудь наступит. Отец не мог ожидать, что мы оставим все вот так навсегда. Пять лет – большой срок. Это больше того, на что я смел надеяться.

Это было больше того, на что рассчитывал сам Кристиан. Он помнил, с какой ненавистью в душе возвращался на Эстас шесть лет назад. Помнил, как его изнутри сжигало желание уничтожить, разорвать Малика на части, упиваясь его болью и отчаянием. Он ненавидел его. Правда, ненавидел. Ненавидел за то, что тот сделал с нисой, за то, на что обрек ее и самого Кея ради собственной выгоды. Но больше всего, Кристиан ненавидел брата за то, что он видел в нем самого себя: идеи и мотивы Дэвида мало чем отличались от тех, что когда-то владели и самим Арчером с той лишь разницей, что служение ордену выстроило вокруг Кея рамки и ограничения, в то время, как у Малика их никогда не было. Точнее, которых у него не было до Эпокрона – дня, когда он стал заложником собственного разума.

Вот чего Кей не помнил, так это того, в какой момент ненависть к брату вдруг исчезла; испарилась, будто ее никогда и не было. Было ли все дело в том, что он приложил немало усилий на то, чтобы помочь Малику встать на ноги после столь тяжелых ранений? Или в том времени, что они проводили в подземельях Нокса, разрабатывая план свержения Морта с поста главы ордена? Или же в этом была заслуга их отца, который и вдохновил своих сыновей на сотрудничество и борьбу во имя общей цели? У Кристиана на это ответа не было. Наверняка он знал лишь то, что ему не стоило позволять Малику бороться с Графом в одиночку. Если бы тогда они не разделились, если бы они послушались отца и вместе встретили удар Морта, все могло бы быть иначе. Возможно, тогда бы их обоих не было в живых, а, может, в живых остались бы тысячи жителей, не успевших покинуть планету до катастрофы. Этого никто не знал. И не узнает.

– На счет три.

– Кстати, пока не забыл: зная тебя, я больше чем уверен, что ты облажаешься в самый последний момент, так что запомни – Морт знает, куда бить, так что не подставляйся, Дэни.

Этот урок они оба усвоили раз и навсегда: если бы тогда, шесть лет назад, они не недооценили врага, Малик и Арчер сейчас существовали бы в собственных, отдельных телах.

– Раз…

– И еще одно: перед тем как двинуть кони, расскажи кому-нибудь правду. Я про Эпокрон. А то это народное творчество меня, если честно, задолбало. Вечно из тебя спасителя делают, а из меня… А про меня, вообще, только единицы знают.

То была правда: из Кристиана сделали героя, хотя он сам никогда не заблуждался на сей счет – он не был героем. В тот злополучный день он сделал, пожалуй, всего одну правильную вещь, да и то, с подачи отца – он позволил Эйдану Малику перебросить свой разум в тело Дэвида, чтобы спасти последнего от безумия, ниспосланного Графом. То же, о чем говорили выжившие, было плодом коллективного разума – искаженная тысячами пересказов история, которая не имела почти ничего общего с реальными фактами. Единственной крупицей правды в этих пересудах было лишь то, что Эйдан Малик погиб, спасая своих сыновей – и только. Остальное – отборный бред, сделавший из Малика дьявола во плоти, а из Кристиана – святого мученика. Да еще и это пророчество… Фатум заключался в том, что Кей станет последним главой ордена; тем, кто уничтожит Танвит, орден и планету. На деле же все пошло совсем не так: Эстас был уничтожен алчностью Графа, не пожелавшего отдавать свою власть в чужие руки, а Кей так и не стал главой ордена, потому что, во-первых, после Эпокрона он и не был собой, а во-вторых, возглавлять было уже нечего. Получалось, что провидцы ошибались и все жертвы, принесенные во славу этого заблуждения, были напрасными.

– Два…

– И да, кстати: на этот раз не забудь выключить передатчик. Когда за спиной реактивный ранец, летать самому не научиться…

Вот это было неплохим напоминанием. На самом деле, отключить передатчик Каролины было чистейшим самоубийством для Малика, ведь только он и спасал разум Дэвида от полного разрушения. Оливер и Сандевал были уверены, что эта штука, торчавшая у Кристиана из виска, не давала ему сойти с ума, но они же понятия не имели о том, что спасать нужно было Малика, а не Арчера. Передатчик мешал подсознанию Кея поглотить сознание Малика, которое было слишком слабым, чтобы отстаивать свои права на существование, однако, как только Кей сделает то, что собирался, передатчик вместо щита станет для Дэвида стеной; стеной, которая не позволит Малику пробиться и обрести то, что принадлежало ему изначально.

С включенным передатчиком и в отсутствии Кристиана Малик был обречен. Вот только, кто знает, что будет с ним, если его отключить?

– До встречи на той стороне, брат.

– Прощай, чертов оптимист.

Это было больно. Хотя нет, слово «больно» для этого не очень подходило: это было все равно, что назвать китовую акулу «рыбкой». Кей не был уверен, что в его лексиконе, вообще, имелись слова, способные передать то, что он чувствовал. Возможно, конечно, рождение всегда несло с собой подобные муки, будь оно первым или вторым – не важно. Но суть в том, что если ребенок еще слишком мал, чтоб хоть что-то помнить о начале своего пути, то взрослый человек, к сожалению, подобным похвастаться не мог – вероятно, Кей никогда не сможет забыть того, что ему пришлось пережить при возвращении « домой». Мужчина чувствовал себя так, будто его заставили натянуть на себя водолазный костюм, который не просто оказался на два размера меньше, но еще и был выстлан иголками изнутри; иголками, которые тут же вонзились в его тело, в каждую его клеточку.

Кристиан бы закричал, если бы смог: толстая трубка, что торчала у него из горла, не позволяла ему это сделать. Задыхаясь, мужчина распахнул глаза и снова чуть не взвыл: свет вокруг был слепяще ярким, глаза мужчины начало жечь так сильно, что окружающие предметы вдруг начали окрашиваться в красные цвета, а затем и вовсе сливаться, превращаясь в огромные черные кляксы. Он слеп. С каждой секундной зрение Кристиана становилось все хуже; с каждой секундой воздуха в его легких становилось все меньше: эта проклятая трубка не давала ему вдохнуть… Он умирал. Он умирал в еще больших муках, чем, вероятно, где-то там умирал его брат. Черт! Видимо, Малик ошибся, когда говорил, что Кей облажается в самый последний момент: он уже облажался в самый первый. Он так долго планировал возрождение ордена, так сильно увлекся идеей всеобщего преобразования, что совершенно забыл о собственном. Судя по агонии, которую сейчас испытывал мужчина, его родное тело, может, и было «обитаемо» пять лет назад, но сейчас это был самый, что ни на есть, саркофаг, «железная дева», в которую Кристиан, по глупости своей, залез сам, добровольно. Вот только…