Чтение онлайн

Март, 18…года???

Вот все, что я помню о сегодняшнем дне (записано по той причине, что я сам еще хорошенько не верю в реальность произошедшего, но постараюсь сохранить на бумаге все, что мне пришлось пережить сегодня или, быть может, кажется, что я это пережил):

Вспышка. Яркий свет возник из ниоткуда и осветил пространство вокруг меня, осветил меня самого, просветил меня насквозь. На мгновение я перестал понимать, где я, казалось, даже забыл, кто я; меня словно поместили в безвременье, хаос, в котором нет ничего и который сам есть ничто. И вдруг другой свет, свет солнца, яркого «живого» солнца заставил меня зажмуриться. Ветер, легкий, едва ощутимый ветер, пахнул мне, казалось, в самое сердце, как будто вновь зажигая жизнь в моей груди. Жизнь. Это странное уже почти забытое ощущение жизни, ощущение ощущений, завладело всем моим телом. Я вздрогнул. Наконец, я открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они словно появлялись из воздуха, обретая плоть здесь и сейчас. Я беспорядочно перебирал пальцами, с каждой секундой все отчетливее чувствуя каждую клеточку своих кистей. Мои ступни ощутили твердость земли под собой. Сердце неистово забилось от резкого осознания жизни, осознания возможности ее, – ощущение, которое я не надеялся больше испытать. Я чувствовал, я видел, я осязал – я жил! Я опустился на колени и провел ладонями по еще голой, но уже полной сил дать начало новой жизни, встретить новую весну земле. Я глубоко вдохнул: воздух, наполненный тысячью ароматов юной весны, только начинающей заступать на свой ежегодный пост, защекотал мои ноздри, заполнил мои легкие, все мое тело, каждую его клеточку. Тело… У меня снова было тело, не призрачное, а настоящее тело, впервые за много лет. Или мне только кажется, что прошло много лет?.. «Зачем я здесь?» – пронеслось в моей голове. «И где я?» – я оглянулся. Справа от меня в небольшом отдалении был лес, слева – ровное пространство вспаханного поля. Я напряг зрение и посмотрел в сторону поля: где-то далеко-далеко над полем поднимался столп дыма, скорее всего, от печной трубы. Еще плохо понимая, что мне следует предпринять, я пошел в сторону леса. Мои босые ступни ощущали каждый ком земли, мои ладони ловили каждый порыв плывущего ветра, волосы скользили по нему, и это все было прекрасно, необъяснимо прекрасно! И тут только я сообразил, что был абсолютно наг. Я в мире людей, в облике человека, но не могу присоединиться к своим соплеменникам, потому что мир людей полон условностей… Мне опять захотелось знать, зачем я здесь оказался, в чем заключается моя задача и есть ли она вообще… Но прежде чем задаваться подобными вопросами, мне следовало позаботиться о своей безопасности и раздобыть какой-нибудь костюм. Я вновь увидел поднимающийся в воздух дым и направился в ту сторону в надежде, что там находится чье-нибудь жилище. Шаги мои были неловкие, руки раскачивались не в ритм движению ног и тела, но все-таки я шел, я наслаждался каждым шагом; я смеялся неуклюжести моих движений, и мой смех, звучащий чуждо и неестественно, казался мне самым приятным звуком на свете!

Мне повезло. Домик, в котором и правда топили печь, оказался домиком лесничего. На небольшой площадке позади дома на веревке висела одежда – рубаха и штаны. Я долго не мог решить, как мне следует поступить. В моем сознании были живы еще какие-то социальные инстинкты и, доверяясь своей памяти, я стащил одежду с веревки и быстро облачился в нее. Но тут мне в голову закралась мысль о том, что я поступил плохо, что я должен был спросить разрешения у самого лесничего, предложить ему что-то в обмен на его костюм, например, деньги. Но денег у меня не было. Повинуясь заложенным в моей памяти инстинктам, я направился к двери в дом, сам еще не зная, что собираюсь сделать. Я постучал. Дверь отворилась, и на пороге показался высокий хорошо сложенный мужчина; он что-то жевал. Увидев меня, он не закричал, как я ожидал поначалу, не выхватил нож или ружье, а, переменившись в лице и быстро проглотив не дожеванный кусок пищи, снял со своей головы некий головной убор и почтительно склонился передо мной, подведя к сердцу правую руку и слегка отставив вперед прямую левую ногу. Мне, словно только учащемуся ходить и двигаться ребенку, очень захотелось передразнить его жест, но я сдержался.

– Граф Макклюр, рад служить Вашему Превосходительству.

– Вы знаете меня? – я был очень удивлен таким приемом. Судя по обращению, мне было уготовано попасть в тело весьма облагодетельствованного Судьбой человека.

– Разумеется, Ваше Превосходительство. Его превосходительство виконт предупредил нас о Вашем приезде, и, к тому же, я имел счастье разговаривать с Вами два дня тому назад в замке виконта, когда приходил к нему по вопросам делового характера. – Слова эти были так важно произнесены, что я еле сдержался, чтобы не улыбнуться. – Позвольте узнать, Ваше Превосходительство, что с Вами случилось, и не нуждаетесь ли Вы в помощи, – он выразительно посмотрел на мой наряд, состоящий из украденных у него вещей.

– Я не знаю… – Мне не хотелось ничего выдумывать. – Раз уж я оказался в Вашем доме, окажите мне милость, позвольте взять Ваш костюм. Обещаю, я верну его, отправлю с кем-нибудь из слуг, как только доберусь до замка моего друга виконта.

Лесничий почтительно кивнул. Затем, не дожидаясь моей просьбы, он указал мне дорогу до замка, объяснил, как идти, и я, простившись с ним, пошел в указанном направлении. Я шел очень медленно. Еще не привыкнув к возможностям своего тела, с каждым шагом я старался понять его все больше и больше. Мне то хотелось вскинуть вверх руку и дотянуться ею до низко свисавших веток, то хотелось подпрыгнуть или покрутить головой в разные стороны, или закричать, или прошептать какие-то слова, вновь удивляясь тому, что звуки наших мыслей настолько точно соответствуют произносимым нами звукам, словно мы сами, находясь в своей голове, произносим во внутреннее ухо все наши речи. Мне доставляло несказанное удовольствие чувствовать запахи, ощущать упругие порывы ветра, земную твердь, чувствовать, как к телу прикасается грубоватая ткань одежды лесничего, как тело еще не готово абсолютно подчиняться мне и как мышцы порой непроизвольно сокращаются, отчего я выгляжу со стороны, должно быть, очень глупо.

Я добрел до замка быстро. Виконт узнал меня, чему я уже не удивился, посетовал на мое внезапное исчезновение – в замке я не появлялся два дня – и порадовался моему возвращению. Он оказался человеком богатых форм, но все-таки весьма приветливой и милой наружности. Его дородное ухоженное тело при ходьбе покачивалось на толстеньких коротеньких ножках, что несказанно меня умиляло. Замок виконта был добротный, мощный, с множеством башен и башенок – так строили во времена Людовика, как сказал мне виконт, не уточнив, правда, во времена какого. Но я чувствовал, что знаю, о ком он говорил. Мне казалось, что я вообще очень многое знаю и понимаю, словно я родился, как все обычные люди, учился и повзрослел естественным для человека образом, а факты, выученные мной в школе, так же как и язык, который, я «вспомнил», был французским, осели в моей голове. Замок был красиво убран внутри, украшен множеством великолепных полотен, скульптур, мягких ковров и гобеленов. В отведенных мне комнатах я нашел много красивой, богато расшитой разнообразными камнями и нитками одежды, принадлежавшей, видимо, тому, кем теперь являлся я. Я восхищался обилием воротничков, золоченых пуговиц, кружевных манжет, разноцветных тканей, из которых были сшиты изящные пиджаки и прозрачные рубашки. Я трогал все это великолепие, гладил, прикладывал к себе перед зеркалом, даже понюхал и уловил тонкий запах каких-то духов, которыми спрыскивали одежду вельможи. Переменив свой скромный наряд на один из великолепных костюмов, я отдал костюм лесничего мальчику, чтобы тот его почистил, а потом спрятал в карманы рубахи несколько монет в благодарность за доброту лесничего и отправил мальчика отнести костюм тому, у кого я его так бесцеремонно одолжил. Я приготовился ко сну, лег на широкую кровать, задернул расшитый узорами балдахин. Но сон не шел ко мне. Мое тело устало от изобилия впечатлений сегодняшнего дня и жаждало только покоя, а мой разум никак не мог успокоиться: я думал, как так получилось, что я снова оказался в человеческом теле; я думал, что у этого есть свой смысл и у моей второй жизни есть свое назначение. Однако я не мог даже предположить, в чем оно заключается. Постепенно сон стал одолевать меня. В голове моей продолжали крутиться какие-то мысли, но ощущение того, что со мной случилось что-то невероятное, постепенно оставляло меня. Мне начинало казаться, что я действительно Макклюр, что я рожден им, что я просто живу. Это было двоякое ощущение, и эта двойственность заставляла меня сомневаться в моих предположениях. Наконец, рассудив, что то, что должно мне открыться, рано или поздно откроется, я решил ждать, полностью доверившись Судьбе, которая одна знает все и которая открывает каждому ровно столько, сколько открыть ему положено.

4 марта 1883года.

Весь сегодняшний день был для меня наполнен впечатлениями. Пока виконт разъезжал с дружескими визитами по соседям (сопровождать его я отказался, сославшись на неважное самочувствие), я был, таким образом, посвящен полностью себе и мог, наконец, всецело предаться своим размышлениям и попытаться понять, что со мной произошло, потому что случившееся вновь стало казаться мне чем-то запредельным, невозможным, нелогичным. А Судьба не спешила удовлетворить мое любопытство. Я бродил по огромному саду, наслаждался возможностью видеть прекрасные яркие цвета, слышать удивительные звуки, чувствовать тонкие ароматы; я восторгался цветами, наблюдал за птицами, прислушивался к себе, пытаясь привыкнуть к своему новому облику и состоянию. Мне даже удалось поговорить с крестьянами находящихся недалеко от замка деревень и узнать кое-что о виконте и местности, в которой я оказался. Но меня не покидало ощущение, что место и время не имеют большого значения, что то, что мне предстоит узнать или сделать, заключено в другом и не спешит пока мне открываться. Однако чем больше я привыкал к своему новому образу, тем расплывчатее становилось ощущение уверенности в том, что я правильно поступаю, не проявляя излишнего любопытства, и тем больше меня начинали интересовать вопросы о том, почему я оказался в теле человека, причем человека знатного и обладающего состоянием, почему я очутился гостем именно в доме виконта. Но было нечто, что мешало мне проникнуть в эти вопросы, найти на них ответы: оказавшись вновь заключенным в человеческое тело, я утратил возможность обладать абсолютным знанием, то есть понимать причину и предназначение всего сущего на интуитивном уровне. Это знание нельзя выразить словами, нельзя оформить в мысль, но оно дарует спокойствие и уверенность, без которых человек испытывает страх перед смертью, неизвестностью, другими людьми, даже животными. Я всего лишь второй день пребываю в мире людей в качестве равного им и уже чувствую, что схожу с ума от мыслей. Неизвестность провоцирует во мне страх, который останавливает меня каждый раз, когда я начинаю задумываться над чем-то, выходящим за рамки человеческого понимания.

Я не заметил, как солнце стало клониться к горизонту, увлекая за собой дневной свет. Все еще погруженный в свои мысли, я побрел в сторону замка. Уставший я вернулся в свою комнату. Я понимал, что мне просто необходимо то ощущение, которое я утратил, обретя человеческий разум, но я не видел возможности его вернуть. Как я мог быть раньше человеком? Но я был… Да, мне кажется, я начинаю вспоминать, что я был человеком, и каким именно человеком я был. Мне так же как сейчас не хватало какого-то высшего знания, какой-то уверенности в…собственном превосходстве, превосходстве над другими людьми – только оно могло сделать мою человеческую жизнь выносимой. Хотя нет, не только оно. Есть еще нечто, и это нечто – любовь. Но только истинная любовь, другая, не такая, о которой красиво рассуждают все люди без исключения, а такая, которая сама является чем-то возвышенным, всеобъемлющим, не имеющим точного определения; или вера в существование такой любви. Откуда я это знаю? Я не могу сказать, что я это знаю. Я это чувствую, но пока не могу понять, как именно чувствую…

Настойчивый стук в дверь отвлек меня от моих мыслей, я вздрогнул – слишком резко меня вернули из мира мысли в мир реальности; я пребывал словно в состоянии полусна: мои мысли бродили далеко от моей физической оболочки, где-то в другом мире. Слабым, каким-то неживым голосом, или скорее голосом не совсем ожившего человека, я произнес: «Войдите!». Это была горничная, посланная виконтом звать меня к ужину.

4 апреля 1883 года.

Дни сменяются днями. Прошел месяц с того дня, как я впервые записал что-то в эту тетрадь. Постепенно я привыкаю к своему облику, к обилию ощущений, к мыслям в моей голове; я стал находить радость в общении с людьми – я был лишен этого не одну сотню лет. Я начал все более отчетливо осознавать, что я человек и живу теперь среди людей. Иногда, правда, мне начинало казаться, что в моей жизни нет какого-то особого смысла, что, в силу каких-то обстоятельств, я оказался вновь рожденным, вновь существующим, и мне не надо делать ничего, кроме как наслаждаться жизнью. Иногда же наоборот, самые мрачные мысли одолевали мой разум: мне казалось, что это дьявол сыграл со мной злую шутку, что я оказался в теле человека, чтобы страдать, чтобы искать что-то и вечно мучиться невозможностью обрести искомое. Неизвестность пугала меня больше всего остального. Случается, мое состояние достигает высшей точки своего проявления, и в такие моменты я готов отдать всю свою новую жизнь, обретение которой я считаю самым драгоценным даром Провидения, лишь за одно слово, за одну мысль, в которой я могу быть абсолютно уверен. В такие моменты я бываю близок к тому, чтобы прервать свой земной путь, совершить неблагодарный бессмысленный поступок. Это сродни сумасшествию: я, как безумный, мечусь по своей комнате, рву на себе волосы, терзаю руками грудь, рыдаю, взываю о помощи и извергаю бессмысленные проклятия. Мне необходимо смириться, принять ту мысль, которая родилась в моей голове в самый первый день моего «рождения» и которая единственная была разумна: мысль о том, что мне все откроется тогда, когда я буду к этому готов. Но сомнение терзает меня. Я понял всю силу этого чувства, осознал всю его глубину, всю его власть над беспомощным человеком. Мириады догадок крутятся в моей голове: может быть, я должен испытать все эмоции и чувства человеческого мира, и поэтому я здесь? И я начинаю перечислять себе все эмоции, о которых я только могу вспомнить. Может быть, мое предназначение в том, чтобы помогать людям? Может быть, я вновь рожден, чтобы вершить судьбы мира? Может быть … Но ни одно мое предположение не было обосновано словами Того, Кто знает все. Единственная мысль, которая мне казалась навеянной извне, своего рода приказом высших сил, была мысль о том, что я должен сохранить свою жизнь.

В надежде отвлечься от смутных переживаний и сохранить свой рассудок я стал везде бывать с виконтом. Мы проводили время в компании его друзей, в соседних землях, охотились, играли в карты, ездили верхом, развлекались общением с «модными» людьми, которые становились украшением то одного, то другого вечера. Приехала племянница виконта и, кажется, с ней приехала ее приятельница по пансиону, который они обе только что окончили. Ни известие о приезде племянницы моего друга, ни известие о приезде ее подруги не вызвали у меня никакого интереса. Знакомство наше было отложено на некоторое время, поскольку образ жизни, который я вел, не позволял мне вовремя являться на завтрак, обед и ужин, а близкое знакомство с виконтом освобождало меня от элементарных и необходимых норм поведения. Пансионерки же на следующий день после приезда отправились в гости к живущей неподалеку еще одной их приятельнице, и, следовательно, я самым естественным образом был лишен возможности встречи с девицами.

Время шло. Смирение, возможно, искусственное, постепенно принесло мне долгожданное облегчение, и я на время оставил свои переживания, сосредоточившись на тех однообразных мирских радостях, которые сделались мне доступны. Я даже начал скучать. Быть человеком все-таки скучно, особенно когда уже вкусил почти от всех мыслимых развлечений. Возможно, я должен возразить себе, упомянув, что человеку открыт целый непонятый и многообразный мир – мир эмоций, переживаний, чувств, волнений…Но пробудить волнения может только что-то или кто-то извне, отличный от твоего микрокосма. Но меня сложно заставить испытывать какие-либо эмоции. Самым ярким потрясением для меня было обретение тела, обретение органов чувств. Возможно, когда впечатления моего второго рождения сгладятся, и я ощущу себя в полной мере человеком, мне захочется обратить внимание на те эмоции, переживания, которые провоцируют душевный трепет. Однако сейчас я слишком сосредоточен на себе, чтобы обратить внимание на другое существо, тем более во многом равное мне.

30 июля 1883 года.

Дни по-прежнему тянутся неспешной вереницей. Я совсем свыкся со своим новым образом и перестал видеть во всем тайный смысл; мне стало казаться, что мое нахождение «вне» тела было всего лишь сном, смелой фантазией, навеянной излишком алкоголя и дурманным зельем, которое нам, бывало, предлагали в тех злачных местах, в которые меня и моих товарищей загоняла скука. С каждым днем я все больше и больше отказывался от возвышенных мыслей, от сомнений; мое любопытство больше не давало о себе знать, задремав где-то в глубине сознания: я все больше и больше становился человеком, и мне даже начинало нравиться мое положение: мне посчастливилось жить аристократом в тот период времени и в той стране, где быть рожденным благородных кровей значило быть рожденным под счастливой звездой. Мне не нужно было хлопотать о пропитании, день и ночь проводить в истязающем труде, мне совсем не нужно было трудиться – весь мой труд состоял лишь в том, чтобы развлекать себя от скуки. Скука, пожалуй, суть единственный недостаток и порок жизни аристократического сословия. На счастье, мне был представлен некий Франсуа, очень хороший приятель виконта, ставший на некоторые время моим самым добросовестным наставником, который указывал мне пути, ведущие к развлечениям и наслаждениям, и оказывался в них неизменным моим спутником. За неполные полгода, проведенные в замке виконта и окрестностях, я испробовал, казалось, все доступные средства разнообразить скучный аристократический досуг: игра в карты успела мне наскучить уже после десятой партии, сумасбродные развлечения молодых офицеров, среди которых у меня появились знакомства, развлекали меня несколько дольше, но вскоре и их пьяные выходки наподобие тех, что так веселят проституток и о которых никогда не рассказывается в обществе приличных дам, стали казаться мне однообразными. Я откровенно скучал на веселых посиделках. Едва вечер успевал начаться, как я уже спешил выпить бокал-другой шампанского, чтобы ощутить хоть какой-то прилив сил и притворную веселость. Мне хотелось каких-то переживаний. Мне казалось, что жизнь словно поделена на разные сектора, в роли которых выступают человеческие потребности: мне по-прежнему хотелось развлечься от скуки, но перепробованные мною средства уже не справлялись со своей задачей. Мне хотелось любви. Я не мог даже представить себе это чувство, не мог вообразить, какие переживания испытывает влюбленный человек. Вокруг меня время от времени оказывались женщины, но меня не тянуло к ним. Однако желание любви становилось все сильнее с каждым днем, медленно заглушая еще оставшиеся во мне возвышенные надежды. Я захотел прибавить к испробованным мной ощущениям еще одно, знакомства с которым я так старательно избегал все эти месяцы. Как-то раз, когда мы возвращались с Франсуа в замок, я намекнул ему на свои желания, доверил ему свою тайну. Франсуа, однако, нисколько не удивился. Он улыбнулся и заверил меня, что знает, как поправить мое положение, и займется этим безотлагательно. Он сдержал свое слово на следующий же вечер. Мы, как обычно, поехали в город в карете. Но я не узнавал знакомой дороги.

– Куда мы едем? – спросил я Франсуа.

– Увидишь, мой друг, увидишь, – ответил мне Франсуа.

Мы проехали какую-то темную улицу, на которой не было ни одного фонаря, потом несколько раз повернули и, наконец, остановились у здания в пять этажей. У двери стоял человек, очень похожий на лакея, но довольно бедно одетый. Заходя внутрь, Франсуа назвал ему какое-то слово, которое я не расслышал, и сунул в руку мелкую монету. Мы оказались в просторной зале, ярко и богато освещенной. Зала была пуста, но из-за двери, ведущий в смежное с залой помещение, доносились оживленные голоса, смех и шуршание платьев. Франсуа уверенной походкой двинулся в сторону двери, приглашая меня следовать за ним. Мы вошли в залу, которая была больше и богаче первой. Здесь было полно народу. Женщины, одетые в изящные платья с неприличной глубины декольте, громко хохотали, пожимая руки своим кавалерам. Мужчины, кто-то почти голый, кто-то странно или смешно одетый в костюмы наподобие карнавальных, свободно располагались на кушетках, и у каждого на коленях или рядом сидело по женщине или по две. В поведении дам чувствовалась некая развязность и откровенность, что придавало атмосфере несомненную приятность и свободу. Я, наконец, понял, куда привел меня Франсуа. Его ободряющий взгляд подтвердил мне, что именно о подобных местах он мне иногда рассказывал. К нам подошли две девушки. Одна была миниатюрная блондинка с неправильными, но миловидными чертами лица. У нее была улыбка чертовки и лукавые зеленые глаза. Она взяла меня за руку и увлекла за собой в ту часть помещения, где был рояль. Вторая из подошедших была смуглой брюнеткой с большим ртом и вздернутым носом. В ее внешности не было ничего, что могло привлечь мое внимание, и я сразу забыл о ней, предоставив заниматься ее участью явно осведомленному в таких делах Франсуа. С моей блондинкой мы сели на маленькую табуретку у рояля, причем малышка устроилась у меня на коленях. Наконец, она со мной заговорила.

– Как тебя зовут, красавчик? – прощебетала она высоким, но все же приятным слуху голосом. Немного смутившись такому обращению (все-таки я привык к любым вольностям в обращении со своими товарищами, а с женщинами всегда строго держался заведенных правил), я назвал себя.

– А я Матильда, – не дожидаясь моего вопроса, представилась девушка и игриво тронула меня указательным пальцем за кончик носа. – Я тебя раньше не видела. Ты был увлечен какой-нибудь актрисой и поэтому избегал нашего уютного убежища?

– Нет, я не был увлечен. – Я почувствовал досаду на такой вопрос и мысленно пожелал, чтобы Матильда больше не возвращалась к этому предмету. Она, словно прочитав эту мою мысль, тут же спорхнула с моих колен, при этом так задрав подол платья, что я увидел ее кружевные шелковые чулки, прятавшие две стройные маленькие ножки, и, схватив с подноса бутылку шампанского и пару бокалов, вернулась, предложив мне разделить с ней эту бутылку. Мы устроились на удобной маленькой кушетке, стоящей рядом с роялем.

– Я хочу, чтобы ты мне сыграл, когда мы наполовину опорожним эту бутылку. – Так она объяснила свое желание расположиться прямо здесь.

Мы выпили по бокалу. Матильда смотрела на меня своими зелеными глазами, словно ожидая чего-то.

– Ты такой робкий, – сказала она. – Ты меня боишься? Или, может, я тебе не нравлюсь? – Она приблизила свое лицо прямо к моему, ожидая поцелуя. Но мне почему-то не хотелось ее целовать. Мне вдруг показалось, что общение с ней сродни какому-то обману: вместо настоящего чувства, настоящего переживания я получаю жалкую его замену. И опять словно угадав, о чем я подумал, она отстранилась, но выражение ее лица стало еще более хитрым.

– Налей нам еще шампанского, – посмотрев на меня как-то искоса, попросила Матильда. Я исполнил ее просьбу. Словно случайно она придвинулась ко мне ближе, настолько близко, что я уловил запах фиалок из маленького букетика, приколотого к вырезу ее платья. Затем она, нагнувшись, протянула руку к бутылке, стоящей возле меня, так что ее грудь почти коснулась моего колена. Мне показалось, что она играет со мной, пытается мне что-то сказать или, скорее, пытается заставить меня что-то сделать. Мне стало интересно, чего именно пытается она добиться. Я улыбнулся Матильде. Она, видимо, по-своему расценила мою улыбку. Вдруг она немного прикрыла глаза и посмотрела на меня ласково и в то же время загадочно.

– Ты очень симпатичный, – шепнула она, приблизив губы к самому моему уху. – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. – Она приблизила свое лицо к моему, глядя мне в самые глаза и сжав мою руку. Я сомневался лишь долю секунды, после чего мое тело подсказало, как мне следует поступить.

Мы прошли в одну из нескольких дверей, расположенных по периметру залы, и оказались в коридоре с лестницами, ведущими наверх. Поднявшись по одной из них, мы снова прошли в дверь и теперь оказались в маленькой комнатке. Мебели в комнатке почти не было: ей просто негде было разместиться, поскольку почти все пространство занимала большая кровать с балдахином. Комната освещалась всего тремя свечами. Матильда села на кровать и жестом поманила меня сесть рядом. Поскольку стульев в комнате предусмотрительно не было, я повиновался. Матильда сидела свободно, опершись на руку. Ее грудь то вздымалась, то опускалась, повинуясь вздохам и выдохам. Ее глаза, устремленные прямо на меня, горели, отражая пламень свечей. Она положила руку на мое плечо, другой провела по моей щеке, страстно приоткрытым ртом она прислонилась к моей шее. Ее тонкие пальцы расстегнули ворот моей рубашки. Каждое ее прикосновение отдавалось в моем теле нежным трепетом. Ощущения той ночи я не в силах передать на бумаге. Я отдался зову плоти, покорился нежным рукам Матильды, которая в ту ночь была для меня многим; я не думал, не оценивал, не сожалел… Я просто наслаждался, упивался, прислушивался к своим ощущениям. Тот чувственный эксперимент открыл для меня двери в новый мир, мир новых не известных мне дотоле ощущений, ощущений, которые не принадлежат одному человеку, а объединяют собой двоих.

Утром Матильда проснулась раньше меня. Когда я открыл глаза, она была уже почти одета. Глядя на нее, я начал вспоминать наше ночное приключение, вспоминать самые яркие моменты этой невероятной ночной дороги, снова погружаясь в сладкую негу желаний. Матильда, заметив, что я проснулся, присела на край кровати и как всегда лукаво спросила:

– Понравилось, мой дорогой? – Я улыбнулся счастливой улыбкой. Мне хотелось расцеловать ее, снова сжать в объятиях ту, что провела меня дорогой опасной, но полной неимоверных впечатлений, захотелось усадить ее себе на колени, спрятать у себя на груди и никому не показывать, никогда не отпускать от себя это ставшее родным существо. Я взял ее за руку и притянул к себе, так что она легла на кровать, опираясь на локти, и сказал:

– Очень.

Но Матильда, довольно улыбнувшись, не поцеловала меня, как я надеялся, как я желал, а сказала в ответ:

– Тогда отблагодари свою трудолюбивую девочку за ее старания должным образом, – и она назвала сумму, конкретную сумму, в которую она оценивала свои чувства. Пелена упала с моих глаз, прекрасный мир был разрушен в одно мгновенье. Теперь то, что случилось со мной ночью, превратилось лишь в банальное животное удовольствие, которое не оставляет в душе ничего, кроме сожаления о содеянном и пустоты. Как далеко было то, что мы сделали, от любви!

29 августа 1883 года.

С той ночи прошел уже месяц. Матильду я больше не видел, но не отказывал себе в удовольствии проводить время в обществе других женщин, зачастую тех женщин, соблазнение которых не требует никаких других атрибутов кроме туго набитого кошелька. Что меня к ним тянуло? Скука, похоть, разврат, которые стали для меня синонимами. Мне хотелось хоть чем-то занять свои дни и ночи, и когда надоедало пить, я вспоминал о других плотских удовольствиях. Во мне не было азарта Дон Жуана, я не стремился покорять женщин: мне было это неинтересно, мне было достаточно лишь тех ощущений, которые испытывало мое тело. Иногда я ездил к женщинам с Франсуа, иногда с кем-то из своих товарищей, иногда один. Я старался делать так, чтобы не проводить с каждой девушкой больше одной ночи, чтобы не тешить себя напрасными иллюзиями, не причинять себе боль. Я больше не оставался в этих домах на ночь, никогда не спал в тех постелях, которые предназначались для других дел. Франсуа как-то сказал мне:

– Дорогой друг, тебе не хватает женщины и тех нежных чувств, которые может пробудить в мужчине только женщина. Почему бы тебе не завести любовницу?

– Любовницу? И где же я ее найду? – Отвечая на мой вопрос, Франсуа познакомил меня с тонкостями жизни аристократического общества, отчего мои прежние романтические представления рухнули окончательно. Он предложил мне завязать роман с кем-нибудь из тех женщин, которых мы видим на светских обедах и балах. Почти все они замужем, но мужья давно перестали быть помехой ловким любовникам.

– К тому же, – признался Франсуа, – роман с замужней дамой очень удобен, поскольку не несет в себе лишних обязательств. Стороны встречаются лишь для взаимного наслаждения и удовольствия, оставляя вдали проблемы и заботы совместной жизни.

Я обещал Франсуа подумать над его словами.