Чтение онлайн

— Не бывать этому! — воскликнул Германии пылко. — Никто не заставит меня забыть о верности Риму и о службе у законного правителя! Я истинный сын своей страны! Я люблю Отечество! И предпочту скорее убить себя на ваших глазах, чем нарушу долг пред моим государем! — с этими словами он обнажил меч, висевший у него в ножнах, и приставил его остриём к своему горлу. Его голубые глаза вспыхнули такой страстью, что ни у кого не возникло сомнений в том, что Германии способен осуществить свои намерения.

К нему тут же бросилось несколько командиров, схватив его за руки. Народ истошно завыл. На многих произвёл впечатление поступок Германика.

— Пусть возьмёт мой меч, он острее! — со смехом перекрыл остальных рослый солдат в шлеме.

Эти слова вызвали в толпе взрывы возмущения. Солдаты по-прежнему любили Германика и хотели служить ему.

Издав вопль ярости, Германии сел на землю и вцепился ногтями себе в лицо.

— Глупцы! Люди, переполненные яростью! Вы убили шестьдесят центурионов в лагере! Вы опозорили честь римских солдат! Но я бы всё это простил вам ради верности кесарю, ибо сам подаю вам пример такой верности! — вскричал он.

— Слава Германику! — послышались возгласы.

— Нет! Слава Риму! Слава кесарю! Слава нашему великому государству! — возразил Германик, поднявшись с земли и глядя на солдат сверкающим взором. — Каждый из вас должен гордиться тем, что служит в самой сильной и могущественной армии мира! Ибо лишь благодаря таким, как вы, правители одерживают свои победы! Не благодаря Сенату или наместникам, а благодаря вам! Без вашего оружия мы, знатные граждане, бессильны. Прошу вас, признайте государем Тиберия, и многие будут помилованы. В противном случае я уничтожу вас силами пришедших со мной легионов.

Вновь по рядам воинов прокатился гул возмущения. Мятежники начали теснить Германика и прибывших с ним командиров.

— Вы вершите в лагере преступления и проливаете кровь своих братьев — римлян, но ради чего? Ради того, чтобы ваши требования исполнились? Не бывать этому! Не стану я вашим кесарем! У вас есть Тиберий Август, и ему вы будете служить! — воскликнул Германик и, вновь вскочив на коня, натянул уздцы. — Не покоритесь по доброй воле, я заставлю вас быть верными, подвергнув наказаниям!

И он в окружении спутников поскакал в сторону вала, защищавшего лагеря. Оставив позади взволнованную толпу, он возвращался к пришедшим с ним из Рима легионам. Он сомневался в том, что нынешнее его выступление заставит мятежников сразу же сложить оружие и смириться с властью нового кесаря, но был твёрдо уверен, что его приезд заставит многих задуматься о собственном будущем и о возможных расправах.

Цецина скрывался в нескольких милях к югу. На его поддержку Германик не мог рассчитывать до тех пор, пока не будет приведено к присяге большинство легионов. Не доверял Германик и Силию, который не прислал ему подкрепления, хотя его лагерь находился неподалёку.

Теперь Германик рассчитывал лишь на себя и силы своих воинов. Если нужно, он подвергнет мятежников жестоким расправам, но начнёт проливать кровь лишь в случае, если все остальные средства будут исчерпаны и не принесут никаких результатов.

Войдя в свой походный шатёр, Германик увидел возле очага Агриппину. Рядом с ней находилась Лиода, кутавшаяся в подбитый мехом плащ, — осенью в здешних краях было промозгло.

На Агриппину угнетающе действовал поход. Сначала она испытывала счастье, находясь возле любимого мужа, но постепенно её душой стали овладевать смятение и страх. Она боялась за Германика и за себя. Слыша разговоры солдат о том, какая ярость переполняет сердца мятежников, она понимала, что такие, как они, не остановятся перед самыми изощрёнными убийствами.

Германик видел её тревогу. Он уже жалел, что взял её в поход. Время от времени ему казалось, что он должен был оставить её в Риме дожидаться возвращения и лишь потом вступить с ней в брак. По слухам, Друз поступил таким образом и, вернувшись из Паннонии, женился на Ливилле.

В шатре было душно. Жарко трещащий очаг озарял стены, украшенные вышитым орнаментом. На столе находился ужин, который Германик предпочёл оставить нетронутым.

— Ты не сумел убедить их присягнуть Тиберию? Ты не усмирил мятеж? — осведомилась Агриппина, хотя ответ ей был очевиден: хмурое лицо Германика передавало те мрачные чувства, что его одолевали.

Налив кубок вина, он залпом осушил его.

— Нет, — коротко ответил он.

— Будешь вновь пытаться повлиять на них?

— Буду.

Она печально усмехнулась, опустив взор:

— Говорят, Друз легко справился с мятежниками в Паннонии. У них были главари, которых он велел казнить. Солдаты испугались его жестокости и смирились...

— Возможно, и мне придётся предать казням этих несчастных римских воинов.

— Несчастных?! Ты сочувствуешь им?! — взорвалась Агриппина и её продолговатые глаза злобно заблестели. — Как ты можешь их жалеть, ведь они свирепые, кровожадные негодяи, которые не щадят никого, даже своих братьев по оружию?!

— Я сочувствую им потому, что я солдат и я — римлянин! Скверно, когда мы начинаем проливать кровь друг друга! — ответил Германик, речь его прозвучала неожиданно резко.

— Они бросили вызов кесарю! — воскликнула Агриппина. — И поэтому из римских солдат они превратились в предателей, которых нужно казнить!

— Не люблю торопиться с казнями, когда есть ещё шанс спасти несчастных, — поморщился Германик. — Если они раскаются, я предам наказанию лишь главарей. Всех остальных помилую.

Тяжело вздохнув, Агриппина вновь опустила взор. Её одолевали сомнения.

— Дай им бой, — глухо сказала она.

— Нет.

— Но почему?

— Не желаю рисковать жизнями. Попытаюсь договориться. Цецина бежал, бросил их, они напуганы, растеряны... Но по-прежнему верят мне. Не Тиберию, а мне!

— Поистине ты любишь свой народ, Германик, — произнесла Агриппина, изумлённая его великодушием. — Я преклоняюсь перед тобой как перед полководцем, любовь моя. И я думаю, быть может, правы те, кто считает, что из тебя получился бы лучший кесарь, чем из Тиберия.