Фельдмаршалы Победы. Кутузов и Барклай де Толли
Шрифт:
Наконец, за рекой находился обширный город, отступление через который (в случае неудачи) представляло также немало трудностей, ибо собрать армию, в спешном порядке преодолевшую большой город, было бы трудно. Попросту говоря, армия в случае неудачного сражения могла бы быть потерянной.
С тягостным чувством от увиденного направился Михаил Богданович к Кутузову. Повстречав на пути Беннигсена, резко спросил его: «Решено ли здесь похоронить армию?»
Кутузова Барклай нашел на Поклонной горе в окружении штаба и многих генералов, уже знакомых с обстановкой. Однако никто из них не решился подать голос об оставлении Москвы без боя. И надо было обладать огромным мужеством, чтобы решиться на это. Таким человеком оказался Михаил Богданович Барклай де Толли.
Кутузов, придя в ужас от столь чудовищного предложения, приказал своему генерал-квартирмейстеру К. Толю еще раз тщательно осмотреть позиции. Не довольствуясь этим, он посылает в новую рекогносцировку Ермолова, Кроссера и зятя Н. Д. Кудашева, который пользовался особым его доверием.
Увы! Очередные доклады мало изменили что-либо к лучшему. Судьбу Москвы решено было обсудить на военном совете. 13 сентября 1812 года в деревне Фили в избе крестьянина Фролова собрались Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Д. С. Дохтуров, Ф. П. Уваров, М. И. Платов, А. И. Остерман-Толстой, П. П. Коновницын, Н. Н. Раевский, А. П. Ермолов и К. Толь. [69]
69
На военном совете присутствовали также генерал-интендант В. С. Ланской и полковник П. С. Кайсаров, исполнявший обязанности дежурного генерала штаба главнокомандующего.
Используя возможность для первого выступления, слово взял автор выбранной для сражения позиции генерал от кавалерии Беннигсен. Перемежая свою речь восхвалением позиций, с пафосными высказываниями о борьбе за отечество и древнюю столицу, Беннигсен предложил для обсуждения вопрос: «Выгодно ли сразиться под стенами Москвы или оставить ее неприятелю без боя?»
Напыщенный монолог начальника штаба «о непреоборимости выбранной им позиции» прерван был Кутузовым. Главнокомандующий предложил другую формулировку для обсуждения, а именно: «Ожидать ли нападения в невыгодной позиции или уступить неприятелю Москву?»
В нарушение традиций военных советов [70] первым в обсуждении доклада слово взял отнюдь не младший по чину и возрасту. Им был генерал от инфантерии, командующий 1-й Западной армией Барклай де Толли.
Побледневший, осунувшийся, преодолевая волны озноба очередного приступа лихорадки, он твердо заявил: «…Главная цель заключается не в защите Москвы, а в защите отечества, для чего прежде всего необходимо сохранить армию. Позиция невыгодна, и армия подвергнется несомненной опасности быть разбитой. В случае поражения все, что не достанется неприятелю на поле сражения, будет уничтожено при отступлении через Москву. Оставлять столицу тяжело, но если мужество не будет потеряно и операции будут вестись деятельно, овладение Москвой, может быть, приведет неприятеля к гибели…» И далее: «Сохранив Москву — Россия не сохраняется. Но оберегши армию, еще не уничтожаются надежды отечества, и война… может продолжаться с удобствами: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска».
70
По установившейся традиции первыми в дискуссиях выступали младшие по чину, должности и возрасту.
Словом, Москву Барклай предложил оставить без боя, отступление же провести по нижегородской дороге, дабы сохранить сообщение как с Петербургом, так и с южными губерниями России. Железная логика Барклая, безусловно, возымела большое воздействие на умы присутствующих, облегчив тем самым принятие решения Кутузову.
Мнения «за» и «против» оставления Москвы разделились (большинство было против оставления Москвы без боя). При этом у некоторых были и свои «оригинальные» предложения. Тот же Беннигсен ничтоже сумняшеся предложил наступательный вариант. «Об этом следовало бы подумать ранее и сообразно с тем разместить войска», — резко прервал его Барклай.
Последним, как и положено на военных советах, говорил Кутузов. Поддержав доводы Барклая, он произнес вошедшую в историю Отечественной войны фразу: «С потерей Москвы не потеряна Россия… Приказываю отступать».
Итак, выбор был сделан. Москва без боя отдавалась на поругание и бесчестие. Кутузов в той архисложной обстановке вынужден был решиться на такое прежде всего потому, что армия ему доверяла. В отличие от Барклая, он имел на это моральное право.
Действительно, нетрудно предположить, что могло бы случиться с Кутузовым, если бы он, будучи во главе английской армии, решился сдать противнику Лондон без боя. Очевидно, что он стал бы жертвой народной ярости!
То же самое могло бы случиться и с Барклаем, окажись он теперь на месте Кутузова.
Как бы там ни было, а с получением Петербургом протокола заседания военного совета в Филях на голову Барклая посыпались новые проклятья.
И тем не менее 14 сентября 1812 года русская армия оставляла древнюю столицу. Кутузов в сопровождении ординарца А. Б. Голицына, великолепно знавшего город, скромно, без свиты, «так, чтоб сколь можно ни с кем не встречаться», покинул Первопрестольную, не вмешиваясь в руководство отходящими войсками. Распоряжаться отходом армии поручено было Барклаю де Толли.
К порученной задаче Михаил Богданович, как всегда, отнесся обстоятельно. Сразу же он отправляет письмо генерал-губернатору Москвы Ростопчину, в котором говорилось: «Армия выступает сего числа ночью двумя колоннами, из коих одна пойдет через Калужскую заставу и выйдет на Рязанскую дорогу… а другая колонна пойдет через Смоленскую заставу… отколь должна повернуть на Рязанскую дорогу…
Прошу Вас приказать принять все нужные меры для сохранения спокойствия и тишины как со стороны оставшихся жителей, так и для предупреждения злоупотребления войск… Для армии же необходимо иметь сколь можно большее число проводников, которым все большие и проселочные дороги были бы известны».
Особенно трудным для организации отхода оказался первый этап — преодоление Москвы-реки, где один из мостов под тяжестью пушек и обоза рухнул. Создалась толчея, беспорядок, которым мог легко воспользоваться противник. Вмешательство Барклая исключило неприятные последствия сего происшествия.
Как и прежде, Михаил Богданович снова более суток не слезал с коня. Организовывал четкое прохождение войск по заданным маршрутам (все офицеры штаба армии и адъютанты его были распределены по разным пунктам для наблюдения за движением войск), поддерживая строгий порядок и дисциплину, пресекая малейшие попытки к бесчинствам, грабежам и мародерству.
Взору его предстали не только бесчисленные колонны войск, но и потоки беженцев: женщин, детей, стариков и «прочей ученой твари».
Тысячи карет, колясок, фур и телег, жалко тесня друг друга к дорожной обочине, «уходили от недруга», терпеливо пропуская артиллерийские парки, обозы и подводы с ранеными. Смотреть в глаза этому люду было горько и стыдно.
По опустевшим улицам Москвы ветер разносил никому не нужные теперь афишки незадачливого генерал-губернатора Москвы генерала от инфантерии Федора Ростопчина, еще недавно использовавшего бюст Наполеона в качестве ночного горшка, а ныне нещадно поровшего повара своего лишь за то, что он был французом.
В одной из них, разносимых ветром, генерал-губернатор вопрошал:
«Господи помилуй!
Да будет ли этому конец? Долго ли нам быть обезьянами? Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворив молитву, и, плюнув, сказать французу: „Сгинь ты, дьявольское наваждение! Ступай в ад или восвояси, все равно, только не будь на Руси“.
Прости Господи!
Уж ли Бог на то Русь создал, чтобы она кормила и богатила всю дрянь заморскую, а ей, кормилице, и спасибо никто не скажет. Ее же бранят все не на живот, а на смерть. Придет француз с виселицей, все его наперехват, а он еще и ломается… Поманерится недели две, да и пустится либо в торг, либо в воспитание, а иной и грамоте то плохо знает… Чему детей ныне учат! Выговаривать чисто по-французски, вывертывать ноги и всколачивать голову. Тот и умен и хорош, которого француз за своего брата примет. Как же им любить свою землю, когда они и русский язык плохо знают? Как им стоять за веру, царя и за отечество, когда они русских считают за медведей? Мозг у них в тупости, а душа в языке; понять нельзя, что врут и что делают. Отечество их на Кузнечном мосту, [71] а царство небесное — Париж… Женщины бегут замуж за французов и гнушаются русскими. Одеты, как мать наша в раю, сущая выставка торговой бани либо мясного ряду. [72] Даже чухонцы сказываются лифляндцами, а эти немцами…
71
Район фешенебельных магазинов.
72
Судя по всему, нечто подобное снова возвращается в нашу действительность.