Чтение онлайн

– И все-таки вернемся к другой "проблеме", уже Вашей. Как Вы почувствовали, что для Ворошилова Вы не просто один из сотрудников?

– Вы опять за свое. Про любовь вам подавай. Я уже говорила, что началось у меня все с ненависти, какой-то удивленной ненависти. А потом... Мне легче объяснить то, что произошло потом, только какой-то энергетикой Ворошилова, каким-то его магнитом, что ли, который меня просто притягивал. Вот, я помню, что он меня как-то попросил привести ему какую-то книжку, и я приезжаю к нему домой поздно вечером и врываюсь в его жизнь в двухкомнатной квартире, где были его мама и его тогдашняя жена. Я просто почувствовала тогда, как меня потянуло к нему.

Потом помню, что мы были в Узбекистане в командировке. Вот у него странности были какие-то. Я просто помню, он вошел в номер, а я была из душа, вышла в тапочках. И он мне потом сказал: "Меня поразил твой палец. Я в него влюбился. Мизинец на ноге". Я не знаю, что у меня на мизинце. Там, кроме мозоли, по-моему, никогда ничего не было. А ему - нравилось.

Ну а потом, в общем, все это завертелось, закружилось и началось. Все-таки у меня уже был маленький ребенок и муж. Сказали моему мужу, что я встречаюсь с Ворошиловым. Он собрал чемодан и ушел. И мы расстались. Ну, а Ворошилов развелся с женой еще до нашей с ним встречи. И потом мы уже давно были вместе, но официально не женились. Для меня это было не важно. Он видел, что мне на самом деле это все равно. А уговорила нас Кира Прошутинская, которая все время приставала то ко мне, то к нему и говорила: "Ну, ребята, в конце-то концов, сделайте это для меня". Ну для нее мы были готовы на все. Я помню, что мы забежали в тот загс, который на Кутузовском. Забежали и расписались.

– Хорошо, а вот однажды, после съемок вы месяц были в Армении, где не было производственного процесса. Не было этого сумасшедшего дома. Какой он в тишине был?

– Конечно, в спокойном состоянии, в обыденной, так сказать, жизни это был другой человек. Например, он был жуткий аккуратист. Может показаться смешным, но на самом деле Ворошилов мог сам себе штопать носки. Правда, это было единственное, что он мог делать в быту. Штопать носки или пришить пуговицу. Это он мог. Но я думаю, что это у него от деда. Дед был портной. И отец шел по этой же линии, он был конструктором одежды, таким достаточно серьезным, у него даже была отсрочка от армии во время войны, потому что он шил военную одежду. Тут, видимо, у Ворошилова это было просто наследственное. И мама тоже шила всю жизнь. А все остальное... Он не мог даже сварить себе яйцо. И если его мама, Вера Борисовна, уезжала, а я была на работе, то он звонил моему девятилетнему сыну Борису и спрашивал: "Борь, а как сварить яйцо?!" Чем, конечно, он наповал сражал моего сына, который привык жить самостоятельно, по-моему, лет с пяти и сам себе все варил и делал, если не приходила бабушка, и сидел сам, один. Поэтому он просто поражался, как это "Вовка", как он говорил, может ему звонить и спрашивать, как варить яйцо. Зато у Ворошилова было абсолютно легкое и понятное для хозяйки меню. На утро - геркулесовая каша и творог. И кофе. Позднее чай. Это обязательно. В обед - это какой-то вегетарианский суп и картошка с селедкой. Как закуска. И какое-нибудь мясо. Ну, это в разное время и от состояния здоровья и от возраста менялось. Но единственное, стабильное - картошка с селедкой, любимое его блюдо. А вечером - гречневая каша. Чуть-чуть может быть шаг влево, шаг вправо. А вообще, любая еда, если ему кто-то готовил или он куда-то приходил, и кто-то его угощал - ему все казалось ужасно вкусным. Главное, чтобы без проблем, чтобы ему ни о чем таком не думать.

Что касается состояния души - он мог быть задумчивым, мог быть мрачным, точнее не мрачным - молчаливым... Хотя, с другой стороны, именно в Армении ему в голову пришла идея "Брэйн-ринга". Я помню, что все время мы читали.

– Это в коттедже?

– Да, в Доме композиторов в Дилижане, в Армении у нас был такой вот коттеджик. Там не было никого. Это была зима. Январь месяц. Новый год. И все это было в снегу. И были мы. И вот был еще армянский композитор Авет Тертерян. Они были очень похожи с Ворошиловым. Где-то после завтрака мы приходили в жутко холодную столовую, ели там такую пищу, которая, по-моему, совершенно была не съедобной. И потом мы шли гулять и ходили по горам. Ходили по горам, спускались вниз, а там начиналась другая природа. Весна, зеленая трава. Потом мы стали уезжать на автобусе до границы с Азербайджаном. И там ходили много. Потом в какой-то день уехали в Тбилиси тоже на автобусе по проселочным этим дорогам, горным. Увидели Тбилиси какой-то новогодний, посленовогодний, теплый, удивительный...

Мы потом вспоминали эту зиму в Армении, когда в Светлогорске, под Калининградом, купили полдома. И там Ворошилов вдруг стал сажать деревья. Он вообще любил сажать деревья. Деревья, кусты. Однажды приволок такой куст жасмина на тачке. Совершенно гигантский. Двухметровый. Я говорю, он ни за что не прирастет, это невозможно, надо маленькое растение сажать. Нет, он его впихнул в землю. И жасмин у него действительно вырос. Сейчас это какой-то гигантский куст, который все вокруг заполонил. Он знал, что я люблю сирень и жасмин. Он все время это сажал. А там жасмина просто очень много. Потом строили эти полдома. И вот они с моим сыном Борисом ездили и собирали кафель. Калининград - это было место разрушения немецкой культуры. Мы когда туда первый раз приехали, там на всех магазинах висели такие литые бутылки с вкраплениями янтаря и какого-то цветного стекла. И все это очень скоро уничтожили. Мы там подолгу каждый год отдыхали. И Ворошилов с Борисом начали собирать вот эти остатки изразцовых каминов. У нас построено там три камина. Один такой старый камин. На нем - женская головка есть. Ворошилов говорил: "Это твой портрет". Женская головка с отбитым носом на этом старом камине.

– Что же теперь будет с моей любимой "Что? Где? Когда?"

– Во-первых, она вообще будет. Мы выходим в эфир. И я надеюсь, что и будем выходить.

Дело в том, что, по сути, мы, конечно, выполняем завещание Ворошилова. Когда было 25 лет программы "Что? Где? Когда?", я думаю, что, может быть, единственный человек, это был Саша Фукс, который этих слов мне не говорил, а вся остальная бригада говорила мне, что работает в последний раз на "Что? Где? Когда?". Мой сын Борис сказал: все, я больше не хочу. Я хочу делать свое. И Ворошилова выдерживать больше он уже не мог. И редакторы мне все как один сказали: "Наташа, все, последний раз. Больше даже говорить об этом не будем". И вопросов видеть больше не можем, и знатоков видеть больше не хотим. То есть все основные люди, тянувшие на себе программу, мне сказали: все, последний раз.

И я для себя уже понимала, что это конец.

И где-то в феврале месяце Ворошилов в очередной раз после игры болел, он вызвал Бориса. И сказал: "Я больше не буду работать. Я хочу все передать тебе". Борис уже 10 лет с ним на этой программе работал.

Хотя мы знали, что после каждой игры он говорил, что бросит, но в этот раз поняли, что это серьезно. Он действительно плохо себя чувствовал. И Борис ему сказал: "Да нет, Владимир Яковлевич. Это не серьезно. Во-первых, голос. Ваш голос, он - неповторимый. Это невозможно. Во-вторых, я не хочу влезать в чьи-то чужие сапоги. Я хочу делать свои программы. Я считаю, что уже достаточно вам помогал и делал". Ворошилов последнее время без него вообще не мог работать. Борис его, конечно, спасал. Последние лет пять, наверное. Очень много делал для него.

И отдельный разговор, это то, что Ворошилов начал чувствовать, что теряет свою творческую потенцию. Вот это для него было самое ужасное. Он это чувствовал. И мы это чувствовали. И он понимал, что мы это чувствуем. Но у него уже не было сил. Он говорил: "Ты не понимаешь, что это за состояние, то, которое я сейчас ощущаю. Я раньше просыпался, и у меня голова была полна идей, которые я не успевал записывать. Они были самые разные. И для театра! И для кино! И для телевидения! На всех хватало идей. Я только вставал и записывал. Потом я их не успевал осуществлять. Я их видел и там, и там, и там". И это действительно так и было. Он начал уставать. Вот он сидит до шести вечера. Потом вдруг в шесть вечера начинает скандалить. Все. Цепляется к чему-то или к кому-то, начинается скандал. Он встает, значит, все: "Я ушел!" Начинает складывать папочки, портфель и убегает. Первое время его уговаривали. Потом я начала злиться: "Понятно, уже устал, тогда не надо". "Я не устал! Это вы устали. Это вы уже не можете работать. Это вы уже ничего не соображаете". И только потом до меня дошло, что ему даже говорить об этом не надо. Надо просто спокойно соглашаться на то, что он уходит. Он просто устает. Он уже не мог. И он, пытаясь преодолеть вот эту свою слабость, он пытался вылить, выплеснуться на кого-то, чтобы ее не показать.

Или еще такой пример. Борис работал с вопросами, и мы принимали, не зная, чьи вопросы в папках. И мы, как редакторы, соглашались, брали этот, этот, этот вопрос. А этот, этот, этот не брали. И мы сначала не понимали, а Ворошилов начинал жутко скандалить и ругаться. А потом мы поняли, что берем вопросы Бориса, а его вопросы не берем. Да, говорили, это халтура, это не годится. И он жутко злился. Потом мы стали хитрить. Борис нам уже стал говорить, что у Ворошилова, что он брал папки его, просматривал, и говорил, что в начале там мои вопросы, потом его пойдут. Мы уже понимали. Нам ничего не надо было объяснять друг другу. Мы привыкли понимать друг друга настолько, что нам достаточно бросить мысль и дальше все понимают, а до него не доходит. Уже не доходит. Поэтому сразу говорит, нет, это не годится. На следующий день приходит и это делает. Но жутко смущается от этого. Вот это смущение его какое-то от своей собственной несостоятельности. Вот это было самое ужасное для нас. И, как оператор, Саша Фукс его поддерживал перед эфиром. Он никогда не показывал, что Ворошилов слаб. И вот в дикторской, перед началом, я входила, делала Ворошилову массаж. Приходил Саша, рассказывал какой-нибудь анекдот. Или Ворошилов говорил, вот у меня давление. Саша брал его руку, находил какую-то точку. Говорил: "Владимир Яковлевич, сейчас все будет в порядке. Сейчас я вам сброшу". Потом шутил. Саша никогда надо мной всерьез не издевался, хотя он это умел. Но у нас с ним были такие паритетные отношения. Он в шутку, но какую-нибудь гадость про меня пробрасывал. Это тоже была какая-то наша игра. Он очень поддерживал Ворошилова. Все время. Это, конечно, была такая пара, неразлучная.

И вот наступил момент, когда Ворошилов сказал Борису: я тебе все это передаю. А Борис искренне этого не хотел. И я не понимала. Во-первых, я не понимала, как это возможно. Кстати, Борис тогда впервые сказал, что, может быть, вместо ведущего сделать компьютерный голос. "Ты вообще соображаешь, - кричал Ворошилов, - что ты говоришь? Какой компьютер? Я тебя столько лет учил. Ты же понимаешь, что я делаю в эфире. Какой компьютер это может сделать". И Борис тогда говорит: "Ну, может, ну я не знаю, ну может быть, придумать какую-то условную субстанцию, которая это сможет делать". И тут вошел Андрей Козлов, ведущий "Брэйн-ринга", которого Ворошилов тоже пригласил. И он как-то спас ситуацию. Потому что, по сути, в этот момент мы должны были Ворошилову сказать, что он напрасно передает свою игру кому-то, все равно в этой передаче уже все отказываются работать. Поэтому нам не хотелось продолжать этот тягостный разговор. "Ну, вы понимаете, что мне, что мне уже не хватает здоровья. Мне не хватает сил. Но ведь игра-то не виновата. Ведь финал показал, что игра может жить. Что она нужна. Значит, она должна существовать. А я уже не могу соответствовать этому". И здесь, как я сказала, вошел Козлов. Мы старались вести легко разговор, потому что вопрос не стоял, что завтра нужно выходить в эфир. Мы уже как-то решили, что весенней серии не будет. А до лета еще дожить надо, еще время пройдет. И я говорю: "Вот, Андрюша, Ворошилов говорит, что он передает Борису свою передачу". Здесь я ему слегка подмигнула. Козлов говорит: "Я не понял, в каком смысле передает?" Ворошилов говорит: "Ну, вот я передаю все, что там есть". А Козлов, он человек практичный. Он говорит: "Вы хотите сказать, что вы ему хотите отдать акции свои?", и Ворошилов как-то так растерялся: "Я не знаю. Нет, я про это не думал". Козлов спрашивает: "А я не понимаю, что вы тогда передаете?", "Как что?
– отвечает Ворошилов.
– Ну, вот постановку, музыку, решение". Он был какой-то просто потерянный. Козлов продолжает: "Владимир Яковлевич, это же передать нельзя. Как это можно передать? Это ничто. Я понимаю, если Вы хотите уступить свои акции в "Что? Где? Когда?", передать авторство". Ворошилов: "А как я могу передать авторство? Нет, я не знаю. Это мне надо подумать". Он был жутко растерян. Ну и тут Борис сказал: "Владимир Яковлевич, давайте подождем. Сейчас мы весеннюю серию не будем делать. Я пока буду заниматься своими делами. А там может, вы отдохнете. Вы сейчас уедете отдыхать. Выздоровеете. А к лету мы решим. Может, дальше продолжим".

У Ворошилова со мной был один такой разговор после этого. Он пожаловался: "Я не знаю, как я буду жить и не работать. Ну, может быть там к лету, действительно, оклемаюсь, и тогда, может быть, посмотрим".

И вот этот разговор вспомнился, когда его не стало... На поминках все стали говорить, что передачу нельзя закрывать. Надо продолжать. Я даже не знаю, мы как-то в чаду это все делали. Потому что 10 марта Ворошилов умер. Потом 9 дней. Потом 40 дней. Потом в мае нам предлагают выйти в эфир. Мы все конечно в состоянии какого-то безумия, не понимаем ничего. И здесь, когда встал вопрос о ведущем, Борис поехал к Константину Эрнсту на встречу. Я никуда не ходила вообще. Причем я Борису сказала так: "Ты понимаешь, что в этой ситуации может быть только два варианта: либо ты ведешь, либо я. Ты понимаешь, что для меня это нереально. Я могу еще на один раз как-то себя собрать и выскочить для того, чтобы на меня все шишки повалились. Только для этого. Но дальше все равно придется продолжать тебе, потому что если тебе начнут предлагать какой-то вариант с другим ведущим, даже не разговаривай. Просто скажи - не будет. Ведь никто даже не поймет, что надо вырасти в этом, для того, чтобы это можно было продолжить так, это было при Ворошилове". Но у Кости и разговоров не было об этом. Просто Костя Эрнст сказал: а может быть, сделать компьютерную обработку твоего голоса? Он Бориса просто купил на это. Поскольку и у Бориса была тогда такая же мысль. Решили, попробуем обработку. Было ясно, что кто бы ни вышел в эфир, все равно все будут сравнивать с Ворошиловым и все будут недовольны. И вот пошли на это. Причем нам было понятно, что начнем с резкой обработки голоса. И от передачи к передаче будем ее как бы очеловечивать. То есть сначала чистый компьютерный голос, а потом мягче, человечнее, живее.