Чтение онлайн

• Языковая форма и языковая семантика образуют единое целое. При этом "лингвистически значимым признается семантическое различие, которому соответствует какое-то формальное различие" (Ю. Д. Апресян) (к формальным средствам были отнесены также "нулевые аффиксы"). "Синтксис" А. М. Пешковского оказался жизнеспособен потому, что он строился с учетом корреляций между значениями и их (широко понимаемыми) формальными манифестантами" (Ю. Д. Апресян).

• Сказуемость следует рассматривать как объединение личной формы глагола (а также нулевой связки или нулевого глагола); [глагол образует синтаксическое ядро предложения] со значением времени и наклонения.

• Взаимодействие формы и внутриязыкового содержания проявляется в синтаксической омонимии, в которой одной синтаксической форме может соответствовать или выводиться из нее одновременно два смысла (Вели ему помочь) в зависимости от того, какая синтаксическая связь акцентируется (Вели ему или ему помочь). «Меняется здесь не то, о чем мы думаем, а то, как мы об этом думаем, в какие отношения ставим мы предметы нашей мысли друг к другу». Можно предположить также, что омонимия в приведенном примере вытекает не из акцентирования той или иной связи, а из 'двуличности' местоимения ему – 1) ему = адресат обращения; 2) ему = адресат помощи.

• Форма и значение не равноправны (значение главнее, поскольку его обслуживает форма). Говоря на современном лингвистическом языке – синтаксис семантичен.

• Разные формы указывают как на сходство, так и на различие в значениях, ср. Он ленится и Он ленив, где глагол и краткое прилагательное обозначают признак предмета; однако в глаголе "признак изображается как деятельность предмета", а в прилагательном – как постоянное свойство предмета;

• Грамматические значения различных членов предложения взаимодействуют в составе предложения, ср. Он сделал работу за час. Он писал по роману в год, где обстоятельства времени влияют на целостное формально-знаковое значение глагола, а именно, благодаря обстоятельству за час, действие, обозначаемое глаголом совершенного вида, мыслится как протяженное в определенном промежутке времени (но: Он сделал работу. Здесь совершенность объединяется с результативностью); а во втором предложении глагол писал обозначает повторяющееся во времени действие несмотря на значение несовершенного вида и благодаря сочетанию с обстоятельством в год, т. е. актуализирует (на языке современной аспектологии) значение итеративности.

• Опущение подлежащего в предложении не является случайностью, ср. Они (Мы) боялись акул и Боялись акул. Очевидно, что устранение подлежащего из предложения связано с желанием говорящего представить субъекта действия «неизвестным». Здесь предложение без подлежащего имеет неопределенно-личный характер.

• Слова могут использоваться "в общем и частном значении", ср. Ты себе живешь, ни о чем не думаешь, и вдруг… и Тебе говорят, что нельзя, а ты все свое, где местоимение ты используется в обобщенном и конкретном значении. Кроме того, во втором предложении сочетание тебе говорят на самом деле обозначает «я тебе говорю». А. М. Пешковский относит это явление к «особым формам мышления говорящего по-русски человека». Специфичность данной формы связана с попыткой говорящего не акцентировать на себе внимание – скрыть себя как автора высказывания и обобщить сказанное. (Но, ср.: «Люди говорят»).

• Слова объединяются по принадлежности к ядерному категориальному значению грамматической категории в классы существительности (значение "предмета"), прилагательности (значение "признака"), глагольности (значение "действия"). Однако они отдаляются от ядерного значения, отступая на периферию, и образуют различные группы внутри класса, ср. напр., прилагательные – качественные (белый, легкий), отглагольные (подвижный, разговорчивый) и относительные (второй, братнин). При этом отмечается, что переходы между группами являются плавными. В приведенных примерах отглагольные прилагательные образуют промежуточную зону перехода.

• Переходя из одного грамматического класса в другой, т. е., выходя за пределы своей собственной частеречности, слова могут частично сохранять признаки исходной грамматической категории, ср. прыгать – прыжок, прыганье; хлопать – хлопок, хлопанье, где существительные обозначают или процесс, собранный в точку, или длительный процесс, разбитый на части (на современном грамматическом языке – одноактное или дуративное многоактное действие).

• Если слово, осуществляя переход в другую часть речи, теряет большую часть признаков своей исходной грамматической формы, оно становится полностью другой частью речи, ср. любимый всеми (страдательное причастие настоящего времени несовершенного вида) и любимое блюдо (отсутствует страдательный залог; а также, вряд ли, ассоциируется время и вид, хотя можно еще сказать он любит это блюдо); блестящий (= великолепный) – «на две трети уже не причастие». Следует заметить, что смена части речи у слова связана с переносными значениями слова, ср. блестящий камень – камень блестит, но: блестящий ученый – *ученый блестит).

• Некоторые слова осуществляют переход в иную часть речи только в определенной грамматической форме, например, существительные столб, стрела, шаг, ночь переходят в наречия (адвербиализуются) только в форме творительного падежа, ср. стоять столбом, лететь стрелой, идти шагом, говорить шепотом. Следует заметить, что данные существительные используются уже не в свободных, а в идиоматизированных словосочетаниях. Некоторые из них метафоризированы и несут в себе идею сравнения (стоять неподвижно как столб; лететь быстро как стрела). Другие перенимают на себя весь смысл, превращая глагол, который они сопровождают, в знак обобщенного действия (идею действия), способ осуществления которого представлен в адвербиализированном существительном, ср. идти шагом = шагать; говорить шепотом = шептать.

[Далее представим более дробно некоторые частные синтаксические положения автора, требующие определения или уточнения]

2. Различные формы слова характеризуются сходством в материальной части звучания и различиями в их формальной части.

Например: стекл– и – о, – а, -янный, – ышко в словоформах стекло, стекла, стеклянный, стеклышко.

3. Слова принадлежат одной и той же грамматической категории, например, часть речи – существительному, если они имеют одинаковые грамматические формы и единое «предметное» значение, т. е. значение грамматической предметности.

Например: Что это? – помело, перо, серебро, полотно, сукно, долото, кольцо (ср. род; ед. ч.). Но: стекло (от глагола стекать); смешно, хорошо, умно, где слова, обладая сходной формой, имеют иные частеречные значения.

4. Грамматическое предметное значение (существительность) следует отличать от семасиологического предметного значения.

Материальная часть слова стекл– называет вещь, которую можно пощупать. "Конечно, не всегда это будет настоящая вещь, которую можно было бы схватить руками. В словах, например, зло, добро вещественные части зл– и добр– обозначают не вещи, а качества. Но все-таки и тут они обозначают главное в нашей мысли, обозначают то, о чем мы думаем, и притом нечто все-таки связанное с вещами: всякому сразу ясно, от каких вещей взяты эти зл– и добр-". Они «обозначают предметы, несмотря на то, что корень у них непредметный». В данной аргументации автора, конечно, имеются определенные противоречия, связанные с нечетким разделением двух типов «вещественных значений», что часто случается при использовании омонимических метаязыковых терминов. Если это то, о чем мы думаем, то это предмет мысли. Связь с вещами – это связь с предметами, которые они могут характеризовать (существительные зло, добро ассоциируют слова, от которых они образовались – злой, добрый, а значит и «вещественные» слова, с которыми они сочетаются, ср. человек, мужчина). Вряд ли можно согласиться с тем, что зло и добро называются вещественными именами в семасиологическом отношении по опосредованной ассоциации с предметными именами. Однако в других местах Синтаксиса автор дифференцирует грамматические вещественные значения и семасиологические вещественные значения менее противоречиво, ср.: "Анализируя образ, возникающий в нас при слове чернота, мы находим в нем черту двойственности: с одной стороны, логическая его природа не может не мыслиться нами, мы не можем не знать, даже и в процессе речи, что черноты отдельно не существует; с другой стороны, мы все-таки мыслим ее отдельно.

Признак предмета сам представлен здесь как предмет. Это величайшее противоречие, величайшая алогичность, величайшая иррациональность языка не учитывается теми учеными, которые, как мы уже упоминали, отказываются признать в таких словах предметность. Логически они рассуждают совершенно правильно: раз чернота признак, то она не может быть предметом. Но это не есть языковой подход к делу. С языковой, в частности грамматической точки зрения, т. е. с точки зрения деления слова по звукам и значению на ряд разнородных величин, дело обстоит, в сущности, необыкновенно просто: если существуют аффиксы со значением того или иного разряда предметов, обладающих признаком, выраженным в основе (чернец, храбрец, подлец и т. д., черника, земляника, костяника и т. д.), то почему не быть таким аффиксам, которые имеют самое общее значение в этом смысле, т. е. обозначают предметы вообще? Если мы признаем, что – ец в слове чернец обозначает „черного человека", – ыш в слове черныш – черную птицу, – ик – в слове черника – черную ягоду и т. д., то почему не признать, что – от – в слове чернота обозначает просто что-то черное? Вот это „что-то« и будет предметность».