Чтение онлайн

— Наверное, да, — шёпотом сказала Машка и снова затихла.

Я закрепила нитки, спрятала шило и шорную иголку вместе с дощечкой обратно в стол и сообщила:

— Пойду отнесу на конюшню уздечку.

Машка отозвалась:

— Я с тобой!

Мы шли рядом, молчали и я представляла, как бы сама возвращалась на конюшню, если бы — тьфу-тьфу-тьфу! — погиб Боргез.

Войдя в светлую безлюдную конюшню, Машка сразу же направилась в пустой денник, на двери которого ещё висела табличка: «Карагач. Кандаурия — Резкий. Чистокровный верховой. Караковый жеребец. 1995 г.р.»

Я не стала за нею подсматривать, повесила уздечку на гвоздь в седловой, взяла щётки, массажную и мягкую и пошла к Борьке, чистить. Минут через пятнадцать и остальные придут чиститься-седлаться к тренировке.

Рыжий обрадовался, тут же унюхал, что у меня в кармане лежит сухарь и начал куртку за карман кусать. Я думаю, это у лошадей с жеребячества. Малыш привыкает, что если пососать пахнущее молоком чёрное кобылье вымя — потечёт молоко. Значит, соображает он, когда вырастает, если покусать то, что пахнет хлебом…

— У ты, наглый жеребчина… Прими! — я оттолкнула его морду, достала сухарь и наглый жеребчина, который и не подумал «принять», то есть отступить в сторону, моментально слопал угощение и начал исследовать другие карманы.

— Светка, — Машка стояла снаружи у решётки нашего денника.

Я поднырнула под шею Боргеза, подошла:

— Чего?

— Светка, — она показала мне пучок чёрных упругих волос и робко улыбнулась — улыбнулась по-настоящему! — Это Корина гривка… Я его стригла… перед тем… в тот день… — она приложила кусочек гривы к щеке, — Понюхай, Светка, от неё Карагачем пахнет… Точно-точно Кори!

Слёзы текли у неё по щекам, но она всё равно улыбалась. Я взяла чёрную прядь и понюхала. От гривы шёл обычный лошадиный запах. Я согласилась:

— Ага, пахнет Карагачем.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, я рассказывала Машке обо всём, что произошло, пока её не было. И не могла понять, интересно ей, или нет. Она не спала, лежала в кровати с открытыми глазами, но лицо её ничего не выражало. После того, как мы с ней говорили в конюшне, она снова превратилась в живую куклу, играющую человека.

Я не знала уже, что придумать, чтобы она снова сделалась настоящей и наконец в отчаянии сказала:

— Знаешь, а мы с Веркой мертвеца недавно нашли. Здесь, у фермы.

Эту историю рассказывать я совсем не собиралась, я старалась, как обещала Олегу, её начисто забыть, не знаю, как с языка сорвалось.

А Машка-то!

Она повернулась ко мне, приподнялась на локте:

— Как — мертвеца?!

И я рассказала ей всё, кроме разговора с Олегом. Машка предложила:

— Слушай, а давай расследуем, куда он делся!

— Давай! — не раздумывая согласилась я.

Конечно, из-за нарушенного обещания меня немного угрызала совесть, но Олег должен меня понять.

Машку надо было срочно вытаскивать из этого безразличия. И если ей интересно играть в сыщика — я тоже стану играть изо всех сил. Плевать на опасность!

Тем более, что мне самой было интересно, куда девался мёртвец.

— Где он лежал?

— Вон тут, видишь эти камешки? Проведи от них прямую — на склоне канавы, почти в самом низу. С дороги не видно, а если от леса смотреть — очень даже хорошо. И монетку я здесь нашла.

Машка задумчиво смотрела в канаву:

— А как он лежал?

— То есть? Тихо так, не дёргался, не орал…

— Не, я серьёзно.

— На боку, наверное… Да, точно, на левом боку. Голову склонил вот так, — я продемонстрировала на себе. — Правая рука сверху свисала на землю — ну, правый бок был выше левого…

— Значит, его сбросили.

— Конечно, как же ещё!

— Между прочим, совсем не обязательно. Могли и здесь пристукнуть. На месте. Но тогда бы он лежал по-другому. Вот так, — Машка закатила глаза и осторожно упала на траву. Потом встала и отряхнулась.

Я тихо радовалась. Дело в том, что утром, за завтраком, и позже, в школе, Машка была совершенно как отмороженная. Делала и говорила только то, что полагается — ни словом, ни жестом, ни взглядом больше. И только сейчас, когда после обеда я повела её показать место, где лежал убитый, она стала вести себя нормально.

Она стояла и рассуждала:

— Утащить его могли в лес. На поле, конечно, закапывать удобней, там земля мягче, но будет видно, что свежевскопано. А им надо было замести следы.

— Какая разница — будет видно, не будет! На эти поля кроме нас никто не ходит. Ну, разве что за кизилом пойдут по краю, но поле-то большое, и если по-умному, закопали бы мертвеца в се редине, никто бы даже свежей земли не заметил. А через неделю она и свежей быть перестала бы. И потом, ну заметят — так ведь там нету таблички, что могила.

— Х-ха, подумают, что кто-то клад искал!

— Хотя бы и клад… Наверняка убийцы не предполагали, что мы с Веркой будем ночью лазить по лесу. Думали, никто не видел этого… человека. И зарыли наспех, как придётся. Понимаешь, если даже заметят свежекопанную землю на поле, думать могут что угодно, но наверняка не узнают пока не раскопают. А кто станет делать дурную работу? Деревенские, что ли? Ой, не смеши! О! Я придумала. Когда сказала «раскопают»… Понимаешь, у них лопаты не было, потому они сразу не зарыли этого… Ну кто станет с собой в машине лопату возить? Так они поехали за ней как раз когда мы с Веркой проходили здесь!

Я подыгрывала Машке. Она почему-то не желала признавать, что убитый мог оказаться конокрадом. Даже предполагать не хотела такое.

— Смотри, — позвала она меня, — вон тут его тащили.

Она указывала на землю. Я подошла — трава как трава. Левей и правей точно такая же.

— Где?

— Ну вон, ты что, не видишь? Царапина на земле, — Машка присела на корточки и раздвинула сухие стебли.

— Хочешь сказать, его тащили?

— Конечно. Не на тачке же везли!

— Могли на плече унести.

— Мёртвого? Фу!

Если честно, мне не верилось, что еле заметный след на сухой земле был оставлен туфлями убитого. Скорей всего, это то место, куда я пыталась воткнуть ветку, чтобы обозначить, где нашла двадцать пять копеек.

— Смотри, вот ещё, — Машка прошла к опушке и звала меня.

Там я тоже не увидела ничего особенного. Ну, трава. Ну, прошлогодние сухие дубовые листья. Ну, шляпки желудей. Ну, муравейник. Но, хоть меня убейте, ничего больше нет.

Потом мы двинулись дальше. И снова на самой обычной земле Машка замечала помятую траву, след каблука, сломленную веточку, ещё какие-то мелкие приметы того, что один человек волок другого.