Чтение онлайн

Я старательно удерживала в памяти лицо мертвеца, не давая ему превратиться в копошащуюся червями маску. Машка очень хорошо и последовательно задавала вопросы, так что легко было представить себя на занятиях по запоминанию и дисциплине мысли. В конце концов мы составили вполне нормальный словесный портрет: «Лицо квадратное, волосы начинаются высоко над бровями. Нос средний, немного сплющенный. Губы тонкие. Подбородок с ямочкой. Одет в чёрную водолазку, чёрную или тёмно-коричневую кожаную куртку, тёмные джинсы (или брюки) и чёрные туфли.» В самый раз для конокрадского разведчика, кроме, пожалуй, туфель. Если бы я собиралась на разведку, я бы выбрала кроссовки, в них бегать удобней.

Машка перечитала описание с явным удовольствием:

— Вот! С этим уже работать можно. Сейчас составим план действий. Во-первых, надо сравнить словесное описание с фотографией у Владимира Борисовича. Это сделаю я, у меня свежий глаз, я сразу замечу, если что-то не совпадает. Я не-пре-дубеждённый эксперт, я ж до сих пор ни фотографию, ни трупа не видела. А то, что возраст разный — это ерунда. На описание мало влияет. Если у человека брови прямые, они такими… дугообразными не сделаются. Я имею в виду, у мужчин. У женщин — могут. Если волосики повыщипывать и карандашиком косметическим новые бровки нарисовать. Мужики таким не занимаются.

— А «голубые»?

— Ну, разве что «голубые»… Он что, на «голубого» был похож?

— Не-а, вроде нет.

— А много ты видела «голубых», что судишь? — спросила Машка прокурорским тоном.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Машка от смеха опрокинулась на спину, учебник и тетрадка соскользнули у неё с коленей, ручка упала и куда-то покатилась.

— Ага, толпы «голубых», — проговорила я вытирая глаза, — кучи «голубых» так и лазят по деревне… — и вдруг вспомнила: — Слушай, когда я спросила тренера, кто там на фотографии, он ка-ак насторожится!

В поисках ручки Машка залезла под кровать и голос её оттуда звучал приглушённо:

— Интересно… Фу, ну тут и пылюка! Хотя это работает на обе версии. Во-первых, он бы насторожился, если бы знал, что этот Зуенко был папашей Арсена — ты же в курсе, он всегда не то чтобы пугается, но как-то душевно съёживается, когда речь заходит о родителях — вообще о родителях, не только о наших.

Я вспомнила наш разговор в машине:

— Точно! И сразу переходит на другую тему.

— Ага. А, во-вторых, если б этот Зуенко был трупом, тоже бы насторожился. Убить его мог только наш конюх, а любой из них бы тренеру точно сообщил.

— Ну нет! Я думаю, если даже конюх убил, он бы Владимиру Борисычу ничего не сказал! Потому что Владимир Борисыч не стал бы скрывать такое… Это ж убийство! Это ж преступление! Ну сама подумай!

Машка наконец отыскала ручку, вылезла из-под кровати и, отряхнувшись, сказала:

— Да, он бы не стал укрывать преступника. Это я так сказала — по логике. Вот, сперва я проверю альбом с фотографиями — надо будет постараться попасть в наш яблоневский дом. А потом отыщем конокрада. Вообще-то можно сначала найти конокрада.

— Подожди! Какого ещё конокрада?

— Понимаешь, они все хоть немного знают друг друга. А нам нужен человек, который сказал бы, есть в Крыму конокрад с такими приметами, или нет. Как ты думаешь, Мокруха подойдёт?

Мокрухой дразнили Лёшку Мокрухина, который хвастался, что угнал почти сотню коней, и единственный среди деревенских в Яблоневом держал лошадь. Мокрухе было шестнадцать лет, в школе он уже года два не учился.

Я сказала:

— Можно и Мокруху взять. Но лучше — Мазая.

— Какого Мазая?

— Да что, ты не знаешь? Мазай, здоровый такой мужик, постоянно сидит у «Салама». Мокруха вечно кучкуется с ним.

— А! У него такая рожа противная?

— Точно, мерзкая. И меня Олег предупреждал, чтобы мы наших коней берегли от Мазая.

— И пошлёт нас Мазай на три весёлых буквы…

— Вполне может… Ладно! Поговорим с Мокрухой!

— Так и запишем. И ещё, — рассуждала Машка, — надо поспрашивать по селу, может, какой-нибудь чернявый приезжий пытался разузнать про нашу ферму. Понимаешь, если он хоть каким-то боком замешан в конокрадстве, он по Яблоневому светиться не станет. А если просто отец Арсена, ему наоборот никакого смысла нет прятаться, он же приехал повидать сына.

Лично у меня в груди что-то так и вздрагивала, когда я слышала «папаша», «сын». У Машки, кажется, нет. По крайней мере, она над этими словами не задумывалась, продолжала:

— И ещё — надо узнать, кто из конюхов дежурил в ту ночь.

— Я ж тебе говорила, Завр.

— Так вот, надо будет к нему подкатиться, сделать морду валенком, типа кто-то в селе говорил, что на конюшню готовятся напасть конокрады. И спросить, никто ли не шлялся возле фермы.

— Ага, как же, скажет он!

— Если он не убивал, то скажет, что не видел никого. А если наоборот — промолчит. Вообще-то у него такая рожа — убьёт и не заметит.

— Он, если даже убил, может сказать, что не видал ни единой собаки. Вовсе не обязательно станет отмалчиваться.

— Ну да, но ты ведь говорила, что почувствовала, как Борисыч насторожился. Вот и на Завра настройся, чтобы почувствовать, скажет он правду или соврёт. Когда он в следующий раз дежурит?

— Послезавтра.

Нам пришлось прогулять физкультуру и труды. Другого выхода не было: уроки до полвторого, из школы мы идём домой все вместе, обедаем — и через час тренировка, за час ничего не успеешь сделать. Совершенно некогда заниматься расследованием! Мы с Машкой посоветовались и решили, что физрук и трудовичка не станут устраивать шум, если нас вдруг не окажется на уроках. А двух часов на разговор с Мокрухой вполне хватит.

Лёшка, тощий невысокий парень в грязных джинсах и кирзачах, голый по пояс, чистил во дворе своего Муската — маленького рыжего лохматого жеребца с волнистой гривой.

— Привет! — крикнула я издалека.

Он обернулся, прищурился, а разглядев нас, обрадовался:

— О! Привет, спортсмены! Ты когда вернулась, каратистка? А то я соскучился — в селе аж два месяца никто никого не метелит!

Машка задорно вскинула подбородок:

— Хочешь, прямо сейчас начну?

Мокруха сообщил Мускату:

— Мусик, хозяина обижают!

Жеребец сердито мотнул головой в нашу сторону, картинно встал на дыбы. Лёшка похвалил его:

— Во-от молодец! Так и надо! — потом сообщил нам: — У меня он — хозяйский. В руки никому не даётся!

Машка хмыкнула:

— А на спор, я его возьму!

Я покосилась на неё: мы сюда всё-таки не затем пришли, чтобы всяких башкирских жеребцов обучать хорошим манерам! А потом сооб разила: ёлки-палки, Машка сама захотела подойти к лошади! После того, как она в деннике нашла состриженную гривку Карагача, она и в конюшню не заходила, не то чтобы с лошадью общаться, ей всякая четвероногая скотинка с гривой и хвостом напоминала погибшего друга, она даже прикасаться к чужой конской шерсти не желала!