Чтение онлайн

2. Драматическое раздвоение Я во сне

а) Тело

Если не считать сновидений продуктом инспирации, то остается допустить, что их сочиняем мы сами. Фантастичность и красота их не могут удержать нас от приписания нами себе такой творческой способности. Но во сне мы видим себя участниками драматически развивающихся событий, поэтому каждое сновидение может быть названо драматическим раздвоением я, и если нам кажется, что в нем ведется диалог, то это в сущности монолог.

Итак, в сновидениях мы оказываемся не только актерами и зрителями пьесы, разыгрываемой на их сцене. Как лирик черпает из недр своего существа краски, которыми он живописует природу, так поступает и сновидец. Но поэт творит только иллюзии, то есть он только преобразует уже данный ему предмет; сновидец же, черпающий из недр своего существа всю пьесу, творит галлюцинации. Сновидение соответствует душевному настроению сновидца и, как последнее, может или находиться в зависимости от бодрственной жизни сновидца, или возникнуть независимо от нее. Сновидение рисует перед нашим взором картины, находящиеся в удивительном соответствии с расположением нашего духа; каждое малейшее движение нашей души символизируется им точнейшим образом, и тем совершеннее, чем свободнее совершает свое течение во время нашего сна жизнь наших внутренних чувств, более или менее стесняемая во время нашего бодрствования.

Но это прекращение единства субъекта, это вытеснение во вне внутренних процессов возможно именно тогда, когда сознание относится к этим процессам не как к внутренним, когда оно не производит их, а получает их уже готовыми. Значит, здесь дело заключается в отношении этих процессов к нашему сознанию. Они же могут быть двоякого рода: телесные и духовные.

Из телесных изменений, совершающихся в организме, многие находятся под контролем сознания; растительные же процессы – сердцебиение, кровообращение, пищеварение, ассимилирование пищи и выделение из организма негодных веществ – от него независимы, поэтому и порождаемые ими ощущения выносятся сновидцем во вне в виде образов сновидения. Следовательно, когда происходит раздвоение субъекта на лица, то граница между произвольными и непроизвольными движениями должна служить, поскольку причиной этого раздвоения служат соматические изменения организма, поверхностью излома субъекта. Хотя во сне не существует произвольных движений, но, по-видимому, мы переносим и в жизнь во сне масштаб бодрственной жизни.

Что касается совершающихся в организме духовных процессов, то физиология учит, что каждая мысль вступает в сознание в виде готового результата, что процесс ее возникновения теряется в области бессознательного. Далее. Она учит, что всякое ощущение, всякое чувство наше сознается нами только под условием достижения им определенной интенсивности, что в противном случае оно остается неосознанным. Граничная линия между сознаваемыми и несознаваемыми мышлением и чувствованием называется психофизическим порогом; преступающие этот порог при достаточной своей интенсивности внутренние процессы делаются сознательными, прочие же остаются бессознательными. Следовательно, когда во время сновидения происходит раздвоение субъекта на лица, то психофизический порог должен служить, поскольку причиной раздвоения служат психические изменения организма, поверхностью излома субъекта.

Отсюда следует, что без психофизического порога, отделяющего произвольное сознательное от непроизвольного и бессознательного, было бы невозможно драматическое раздвоение, и наоборот: всякий раз, как наступает последнее, должны существовать сознательное и бессознательное, а субъект должен раздваиваться на лица по психофизическому порогу.

Нередко драматическое раздвоение происходит и во время бодрствования, а именно тогда, когда в наше сознание проникает в виде содержания галлюцинаций бессознательное. В состоянии сновидения, в сомнамбулизме и вообще во всех состояниях экстаза вместе с внутренним пробуждением внешнее, чувственное сознание сменяется внутренним; но последнее имеет границы, и потому опять-таки рядом с сознательным существует и бессознательное. Следовательно, и здесь оказываются в наличности оба фактора раздвоения, сознательное и бессознательное, с разграничивающим их психофизическим порогом, хотя сон и не оставляет порога бодрственного сознания в нормальном его положении, а перемещает его. Только благодаря взгляду, согласно которому субъект раздваивается по этому порогу, становятся понятными все виды жизни человека во сне. Дальнейшее исследование в этом направлении было бы уместно тем более, что область бессознательной жизни души не раз забрасывалась сором суеверия, и распад субъекта на лица часто принимался за реальную множественность субъектов.

Когда во сне, вследствие внешних или внутренних раздражений, в нашем сознании неизвестно откуда и как являются ощущения, короче, когда в наше сознание вступают ощущения из области бессознательного, к которой для спящего принадлежит и внешний мир, то это всякий раз служит для нас поводом к драматизированию ощущений, что доказывается вполне ясно опытами вызывания искусственных сновидений, произведенными, между прочим, Прейером. Спящий, которому была пущена им в лицо тонкая водяная пыль, сказал: "Пожалуйста, возьми дрожки, а то идет такой ужасный дождь". Когда ему подули в лицо, то он пожаловался на сквозной ветер и захотел узнать, затворено ли окно. Когда сильно позвонили ему под ухом, то он сказал: "Ведь ты перебьешь все стаканы!" и т. д.*

* Preyer. Der Hypnotismus. 283.

Но сопровождающееся такой драматизацией раздвоение сновидящего субъекта обнаруживается еще яснее, когда ощущения доставляются ему его внутренними органами. Поводом к этому служат особенные болезненные состояния этих органов. Пока они здоровы и пока их отправления совершаются бессознательно, они не существуют для нас. Здоровый человек знает только из книжек, где находятся сердце, желудок, кишки и пр. Но если они в болезненном состоянии, то мы ощущаем их отправления, и тогда они вызывают у нас во время сна соответственные видения. Ван Эрк имел одну пациентку 18-летнюю девушку, которая, вследствие удушья, каждый раз при засыпании видела страшный сон, что ее покойная бабушка влезает к ней в окно и становится ей на грудь коленями, чтобы задушить ее.* И остающиеся неосознанными во время бодрствования наши похоти во сне вырываются на свободу и определяют совершаемые нами в сновидении поступки; это заметили еще древние, говорившие, что во сне мы безнравственнее, чем во время бодрствования.**

* Van Eck.: Unterschied von Traum und Wachen. 28. Prag, 1874.

** Sophokles: Konig Oedipus. 981. – Platon: Der Staat. IX. I. – Cicero: de divinatione. I. c. 29.

По большей части сомнамбулизм находится в связи с болезненными состояниями человека; если принять это во внимание, то сделается еще очевиднее, что всякое раздвоение нашего я основывается на вынесении нами во вне наших внутренних состояний. Смотря по общему состоянию здоровья сомнамбул им кажется, что они или бродят по великолепным, усеянным цветами лугам, или по неровным, угрюмым местам. Первое соответствует соединенному с сомнамбулизмом ослаблению чувствительности, а следовательно, боли и таким образом объясняется чувством контраста; последнее же соответствует наличию известной, остающейся у сомнамбул от бодрственного состояния части их болезненного ощущения. Часто в сомнамбулизме имеет место и символическое воспроизведение внутренних состояний сомнамбул, так что они видят, например, только увядшие и дурно пахнущие цветы. Одна из сомнамбул Вернера постоянно видела в своем сне свежую розу, когда чувствовала себя хорошо, и с темной окраской и дурного запаха тюльпан, когда находилась в противоположном состоянии.*

* Werner: Symbolik der Sprache. 118. Stuttgart, 1841.

Если сценическая обстановка разыгрываемой на сцене сновидений сомнамбул пьесы обусловливается общим состоянием здоровья сомнамбул, то напротив, появление на ней действующих лиц наступает только с локализацией если и не скоропреходящих, то во всяком случае прерывающихся их болезненных ощущений. Особенно это имеет место в их спазматических состояниях. Тогда в сновидении являются ужасные человеческие фигуры, которые хотят связать больного, промежутки же более спокойного его состояния мотивируются деятельностью охраняющих и защищающих его духов-хранителей и руководителей. Такое олицетворение распространяется и на целебную силу организма сомнамбул, даже на целебную силу употребляемых ими лекарств.

Появление и исчезновение перед сомнамбулами руководителя довольно часто совпадает с появлением и исчезновением у них симптомов их болезни. У Магдалины Венгер спазмы сопровождались появлением руководителя, исчезавшего с наступлением облегчения ее болезни, причем она говорила, принимая причину за следствие, что ее руководитель унес с собой и ее припадки и что у нее не будет уже никаких спазм. Когда облегчение наступает не вполне, то между добрыми и злыми духами завязывается спор, что имеет место особенно в так называемом бесновании. В быстроте смены таких сцен выражается быстрота способности фантазии сомнамбул к олицетворению сменяющихся состояний их тела. Всякое ослабление их боли сейчас же приписывается ими дружественному существу, приносящему помощь и прогоняющему враждебного демона. Зельма видит в обыкновенном сне черного пса, называющего ей себя величайшим ее мучителем. Но в следующем затем сомнамбулическом сне она сама объясняет, что пес есть только символ ее спазм.** Таким образом, оказывается, что субъективное значение таких видений сомнамбул усматривается ими сейчас же, как только сознается ими различие двух их состояний. Так именно бывает и со всеми нами каждый раз по пробуждении от сна, когда мы признаем наши сновидения иллюзиями, между тем как во сне считаем их чистой действительностью: вера наша в их действительность исчезает с изменением нашего состояния. Конечно, это и послужило поводом к тому заблуждению, с которым постоянно встречаешься и теперь в учебниках физиологии, а именно, что сновидения считаются нами действительностью единственно потому, что во сне отсутствует сравнение видимого нами в нем с действительным. Это справедливо только отчасти. При наличии масштаба сравнения должен непременно исчезнуть обман, но его может и не быть и при отсутствии этого масштаба. Не только логически мыслимо, что сновидения могут сопровождаться сознанием их призрачности, иногда кратковременно и появляющимся на самом деле, но, по-видимому, v многих сновидцев это сознание существует постоянно. Оттого такие субъекты и могут управлять произвольно течением своих сновидений, например, бросаясь во сне с башни единственно с целью, чтобы посмотреть, что произойдет из этого.***

* Perty. Die mystischen Erscheinungen. I. 321.

** Wiener. Selma. Die judische Seherin. 41.

*** Jean Paul. Blicke in die Traumwelt. §4. Hervey. Les reves et les moyens de les diriger. 16. 17. 140. Paris, 1867

Итак, масштаб сравнения безусловно устраняет чувственный обман; он обыкновенно и является с наступлением нового состояния, то есть в данном случае со сменой сна бодрствованием. Что же касается самого сна, то хотя в нем и отсутствует этот масштаб, хотя в нем таким образом и находится в наличности conditio sine qua non обмана, то есть условие, без которого не наступает обмана, но чтобы в нем на самом деле имел место последний, для этого к такому чисто отрицательному условию должна присоединиться еще положительная причина, из которой проистекает обман. Эту-то положительную причину, которая, насколько мне известно, до сих пор еще не была открыта, мы, если хотим понять сущность сновидения, и должны теперь открыть. Но если мы примем во внимание предыдущее, то эту причину найдем очень скоро: она заключается в положении психофизического порога. В бодрственном состоянии, как и во всех видах жизни во сне, человек состоит как бы из двух половин. Все, что содержится в сознании бодрствующего или сновидящего человека, есть его я. Все же, что, преступая порог его сознания, входит в последнее из области бессознательного, считается им за не-я. Поэтому положение психофизического порога, разграничивающего сознательное и бессознательное, служит общей причиной как драматического раздвоения, так и обмана, в силу которого мы считаем наши сновидения действительностью. Это простирается так далеко, что раздвоение и обман наступают даже несмотря на наличность масштаба сравнения, что бывает именно в том случае, когда последний является, не сопровождаясь переменой состояния- От того-то у нас могут быть галлюцинации и наяву, причем мы смешиваем субъективные видения с объективными вещами, не будучи в состоянии отличить их друг от друга.