Философские трактаты
Шрифт:
(5) Разве ты не видел, насколько по-разному проявляют любовь отцы и матери? Первые приказывают детям вставать чуть свет и приступать к занятиям; даже в праздники не позволяют им бездельничать, заставляя лить пот, а порой и слезы. Напротив, матери норовят прижать к себе, усадить на колени, не пускать на солнцепек, желая, чтобы дети никогда не узнали огорчений, слез и мучительного труда. (6) Бог по отношению к добрым мужам имеет душу отцовскую; он любит их мужественной любовью, словно говоря: «Пусть работа, скорби и утраты помучат их как следует, чтобы они накопили настоящую силу». Ожиревшее от праздности тело слабеет и уже не выдерживает не только трудов, но и просто движения и даже собственного веса. Кто знал лишь безоблачное счастье, не снесет ни одного удара. Но кто постоянно боролся с невзгодами, чья кожа задубела от ударов несправедливой судьбы, тот не отступит перед бедой, а если упадет, будет драться дальше, хотя бы на коленях. (7) Неужели тебя удивляет, что бог, возлюбивший добрых мужей превыше всех и желающий, чтобы они стали как можно лучше, назначает им такую судьбу, которая могла бы стать для них упражнением в доблести? Что до меня, то я бы не удивился, даже узнав, что богов иногда тянет полюбоваться, как великий муж станет сражаться с какой-нибудь ужасной напастью. (8) Мы ведь получаем порой удовольствие, глядя, как стойкий духом юноша встречает рогатиной бросившегося на него дикого зверя или бесстрашно ждет львиного прыжка; такое зрелище тем приятнее, чем благороднее его герой. Впрочем, это — ребяческие забавы человеческого легкомыслия, совсем не то, на что могли бы обратить благосклонный взор боги. (9) Есть одно зрелище, заслуживающее внимания бога, которого волнует участь его создания; есть один борец, достойный бога: это доблестный муж в поединке со злой судьбою, особенно если сам он и бросил ей вызов.
Я не знаю, право слово, смог бы Юпитер найти на земле, если бы пожелал обратить на нее внимание, зрелище прекраснее, чем Катон, очередной раз потерпевший поражение в своем деле, но все так же прямо стоящий на развалинах республики. (10) «Пусть весь мир, — говорил он, — подчинится единовластию, пусть легионы Цезаря займут все земли, флот — все моря, пусть воины Цезаря осадят городские ворота: у Катона всегда есть выход; одной рукой он проложит себе широкий путь на свободу. Этот меч, оставшийся чистым и незапятнанным в гражданской войне, сослужит, наконец, добрую и знатную службу: принесет Катону свободу, которую не смог принести родине. Приступай, душа моя, к исполнению давнего своего замысла: вырвись из путаницы дел человеческих! Вот Петрей и Юба [118] уже сошлись в поединке и лежат, сраженные рукой друг друга. Этот шаг навстречу року — деяние выдающейся доблести, но нашему величию оно не подобает: Катону так же мало пристало просить у кого-то смерти, как и жизни». (11) Я уверен, что боги с величайшим удовольствием наблюдали это зрелище: как сей славный муж, для себя — самый неумолимый палач, для других — заботливый советчик и помощник, устроивший бегство покидавших его друзей, проведший последнюю ночь жизни за своими научными занятиями, вонзил меч в свою священную грудь, а затем вырвал собственные внутренности, своей рукой выведя на свободу пресвятейшую душу, которой меч недостоин был осквернить. (12) Вот почему, я думаю, рана его оказалась неверной и несмертельной: богам недостаточно было один раз насладиться зрелищем Катоновой смерти. Они не отпустили его доблестную душу, призвали ее назад, дабы она показала себя в еще более трудной роли: повторный шаг навстречу смерти требует куда большего присутствия духа, чем первый [119] . Разве могли боги без радости смотреть на то, как их питомец уходит из жизни столь славным и достопамятным путем? Смерть освящает тех, чей дух восхваляют даже вопреки страху.
118
Петрей и Юба — римские республиканцы, противники Цезаря, сражавшиеся против него в войсках Помпея. В 46 г. до н. э., когда помпеянцы были разбиты Цезарем при Тапсе, покончили с собой, убив друг друга в поединке.
119
Ср. у Плутарха в жизнеописании Катона: «Катон… обнажил меч и вонзил себе в живот пониже груди; больная рука не смогла нанести достаточно сильного удара, и он скончался не сразу, но в предсмертных муках упал с кровати, опрокинув стоявший рядом столик со счетной доской, так что рабы услышали грохот, закричали, и тут же в спальню ворвались сын и друзья. Увидев его, плавающего в крови, с вывалившимися внутренностями, но еще живого — взор его еще не потускнел, — они оцепенели от ужаса, и только лекарь, приблизившись, попытался вложить на место нетронутую мечом часть кишок и зашить рану. Но тут Катон очнулся, оттолкнул врача и, собственными руками снова разодрав рану, испустил дух» (70).
3. (1) А теперь я поведу свое рассуждение дальше и докажу тебе, что не все то зло, что злом кажется. Начну с того, что вещи, которые ты зовешь трудностями, превратностями и ужасными бедствиями, не являются таковыми, во-первых, для тех, на чью долю они выпали, во-вторых, для человечества в целом, о котором боги заботятся больше, чем об отдельных людях; что, кроме того, те, кому выпадет подобная злая участь, принимают ее добровольно, а если не желают принимать, то заслуживают такой участи. Затем я покажу тебе, что это приключается с добрыми людьми по воле рока и по тому же самому закону, по которому они добрые люди. Наконец, я постараюсь убедить тебя никогда не жалеть доброго мужа, ибо он может иногда казаться достойным жалости, но не может им быть.
(2) Труднее всего мне будет исполнить первое мое обещание: доказать, что вещи, вызывающие у нас страх и трепет, идут на пользу тем самым людям, которым достаются. Ты спросишь: «Неужели им на пользу ссылка, нищета, утрата детей и жены, позор или болезнь?» Если тебе не верится, что это может пойти кому-нибудь на пользу, то ты не поверишь также и в лечение огнем и железом, или голодом и жаждой. Но если ты, поразмыслив, согласишься, что некоторым ради исцеления отпиливают и вынимают кости, другим вытягивают наружу жилы, а иным ампутируют конечности, которые нельзя сохранить без угрозы гибели всего тела, то ты, может быть, позволишь убедить себя и в том, что некоторые неприятности приносят пользу тем, на чью долю достаются. Ведь точно так же, клянусь Геркулесом, многие вещи, которые все хвалят и к которым стремятся, приносят вред тем, кто ими наслаждается, вроде обжорства, пьянства и прочих подобных и губительных удовольствий.
(3) Среди многих великолепных изречений нашего Деметрия есть одно, которое я услыхал совсем недавно; оно еще не отзвучало и до сих пор дрожит в моих ушах: «На мой взгляд, — сказал он, — нет существа более несчастного, чем тот, кому не встретилось в жизни ни одного препятствия». Это значит, что ему не удалось испытать себя. Пусть сбывалось все, что он пожелает, пусть даже прежде, чем он пожелает, — все равно, боги вынесли ему плохой приговор. Его сочли недостойным поединка с фортуной и, возможно, победы над ней; а от трусов фортуна всегда бежит прочь, словно говоря: «К чему мне такой противник? Он сразу бросит оружие. Мне не придется пускать в ход свою силу: он либо сбежит от простой угрозы, либо свалится замертво при виде моего лица. Придется поискать другого, с кем я могла бы скрестить оружие. Стыдно вызывать на бой человека, заранее готового сдаться». (4) Если гладиатору дают неравного противника, он расценивает это как бесчестие, ибо знает, что победа без риска — победа без славы. Так же и фортуна: она ищет себе равных, самых доблестных, а других обходит с презрением. Она нападает на самых упорных и несгибаемых, ей нужен противник, с которым она могла бы помериться всей своей силой: она испытывает Муция огнем, Фабриция бедностью, Рутилия ссылкой, Регула пыткой, Сократа ядом, Катона смертью [120] . Лишь злая судьба открывает нам великие примеры.
120
Легендарные герои: Муций Корд Сцевола («Левша») во время войны римлян против этрусского царя Порсены, не видя другого пути спасти Рим от разгрома, пробрался в неприятельский лагерь, чтобы убить царя, но по ошибке заколол богато одетого писца. Схваченный, доказал свою стойкость и верность отечеству тем, что сжег правую руку на горящих углях, не изменяясь в лице и продолжая беседовать, пока царь, ужаснувшись такой силе духа, не велел отпустить его. Этрусское войско ушло от Рима, а Муций стал одним из главных идеалов римского гражданина; по словам Тита Ливия, он воплощает суть римского характера: «Et facere et pati fortia Romanum est» (2, 12, 9).
Гай Фабриций Лусцин — еще более распространенный, вплоть до пословиц, образчик древнеримской доблести, многократный консул, триумфатор, цензор конца III в. до н. э., прославившийся щепетильной честностью и бескорыстием. Он настолько не брал взяток, что, когда не руководил государством, до осени питался сорняками, которые выпалывал со своего поля. Будучи цензором, исключил из Сената Корнелия Руфина за то, что у него дома было почти 10 фунтов столового серебра.
Публий Рутилий Руф — римский всадник, трибун, претор, консул 105 г. до н. э., талантливый военачальник, политик, оратор, философ-стоик; друг «первых римских гуманистов» Лелия и Сципиона Эмилиана, ученик Панэтия. Знаменит тем, что, отвечая в суде в 92 г. по заведомо ложному обвинению, держался так, как предписывает стоическая философия — самодостаточно и безмятежно, не унижаясь до самозащиты, давая судьям почувствовать свое презрение и превосходство. Был несправедливо приговорен к лишению всаднического достоинства и демонстративно удалился в добровольное изгнание в Азию, где написал не дошедший до нас исторический труд.
Марк Атилий Регул — герой Второй Пунической войны, консул 267 г., консул-суффект 256 г., пример стойкости и верности слову. Попав в плен к карфагенянам, был отпущен в Рим, чтобы передать Сенату предложения об обмене пленными и условия мира, дав слово вернуться назад. Выступая в Сенате, убедил сенаторов не принимать никаких предложений и не идти ни на какие уступки; его просили остаться, но он не мог нарушить данное врагам слово. По возвращении карфагеняне казнили его жесточайшим образом: отрезали веки и посадили в бочку, утыканную изнутри гвоздями.
(5) Неужели несчастлив Муций, оттого что попирал своею десницей огонь вражеского костра и сам себя приговорил к наказанию за ошибку? Может быть, он несчастлив оттого, что обгорелая его рука обратила в бегство царя, чего не смогла сделать рука здоровая и вооруженная? Разве он был бы счастливее, грея свою руку на груди у подруги?
(6) Неужели несчастлив Фабриций, оттого что в свободное от государственных дел время он пахал свое поле? Оттого что обедал, сидя у очага, только что выполотыми из пашни кореньями и сорными травами, он, триумфатор и дряхлый старик? Может быть, он был бы счастливее, набивая брюхо редкими рыбами от дальних берегов и чужеземными птицами, глотая ракушки Верхнего и Нижнего морей [121] в надежде возбудить аппетит в вялом желудке, страдающем несварением и тошнотой; окружая грудами плодов первоклассную дичь, поимка которой стоила жизни не одному охотнику?
121
Верхнее море — Адриатическое и Ионическое моря; Нижнее море — Этрусское (Тирренское). Эти названия произошли то ли оттого, что Тирренское море ближе к океану и, следовательно, ниже, то ли оттого, что карты в древности (и в средние века) были ориентированы не на север, а на восток, так что запад был внизу.
(7) Неужели несчастлив Рутилий, оттого что судьи, вынесшие ему приговор, отныне сами будут стоять перед судом всех последующих столетий? Или, может быть, оттого что разлуку с родиной перенес спокойнее, чем мысль о разлуке со своей ссылкой? Или оттого, что был единственным, кто в чем-то отказал диктатору Сулле, и, когда его просили вернуться, не только не отправился назад, но убежал еще дальше? Он говорил: «Пусть смотрят на все это те, кого держит в Риме твое “счастливое” [122] правление. Пусть смотрят на залитый кровью форум, на головы сенаторов над Сервилиевым озером (там был Суллин сполиарий [123] , где добивали и обирали тех, кто пал жертвой его проскрипций). Пусть смотрят, как по всему городу рыщут шайки убийц, как тысячи римских граждан сгоняются в одно место, чтобы быть перерезанными, как на бойне, после того как им была дана гарантия неприкосновенности, а точнее, с помощью этой самой гарантии. Пусть смотрят на это, сколько хотят, те, кому не досталась ссылка». (8) Так что же, по-твоему, счастлив Луций Сулла, оттого что спускался к форуму по расчищаемой мечами дороге? Или оттого, что ему показывали головы консулярных мужей, а он приказывал квестору оплатить связанные с казнью расходы из общественной казны? Подумать только, что все это делал именно он, человек, который внес Корнелиев закон! [124]
122
Иронический намек на принятый Суллой cognomen — титул или прозвище Felix, т. е. Счастливый.
123
Spoliare (от spolia — доспехи) — снимать доспехи с убитого врага, грабить, мародерствовать. Отсюда spoliarium — место в амфитеатре, где добивали тяжело раненых и раздевали убитых гладиаторов.
124
Диктатор Луций Корнелий Сулла Феликс (Счастливый), после победы над сторонниками Гая Мария в октябре 82 г. до н. э. приказал убивать всякого, кто сражался против него после его высадки в Италии (весной 83 г.). Приказ привел к беспорядочной резне, и тогда были обнародованы списки подлежащих казни граждан — проскрипции и принят закон — lex Cornelia de proscriptione, согласно которому до 1 июня 81 г. проскрибированным гарантировалась полная свобода и неприкосновенность; их имущество отходило в государственную казну; после 1 июня всякий, кто убьет проскрибированного, получал премию из казны; дети и внуки проскрибированного не имели права занимать общественные и государственные должности. Всего погибло по проскрипционным спискам более 40 сенаторов, 1600 всадников и великое множество прочих граждан.
(9) Что же касается Регула, то чем повредила ему фортуна, сделав его навеки образцом верности и терпения? Гвозди вонзаются в его тело, и в какую сторону ни склонил бы он усталое тело, он будет лежать на ране; глаза его не закрываются, обреченные на вечное бодрствование. Чем больше мука, тем больше будет слава. Думаешь, он раскаивался, что так дорого оценил добродетель? Ничего подобного: вынь его из той бочки и поставь посреди сената — он повторит свое прежнее решение. (10) Неужели по-твоему счастливее Меценат [125] , потерявший сон от любовных переживаний и огорчений ежедневными отказами капризной своей жены [126] , так что он пытался усыпить себя с помощью мелодичных звуков музыки, тихо доносящихся издалека? Пусть одурманивается неразбавленным вином, пусть пытается отвлечься журчанием вод, пусть услаждает свою душу на тысячу ладов, стараясь обмануть ее, — его ждет на пуховике такая же бессонница, как иного — на кресте. Только того будет утешать мысль, что он страдает во имя чести, и воспоминание о причине, из-за которой он терпит муки, будет облегчать ему терпение; а этому, вялому и расслабленному от наслаждений, страдающему от избытка счастья, легче будет перенести сами свои муки, чем мысль о причине, заставляющей его их переносить. (11) Все-таки пороки еще не настолько овладели родом человеческим, чтобы нам сомневаться, кем бы предпочло родиться большинство людей, если предоставить им выбирать себе судьбу: Регулами или Меценатами; а если и найдется такой, кто осмелится заявить, что предпочел бы родиться Меценатом, а не Регулом, то он будет неискренен: про себя он, конечно, предпочел бы родиться Теренцией! [127]
125
Гай Цильний Меценат (умер в 8 г. до н. э.) — римский всадник, богач, ближайший друг Октавиана Августа и влиятельнейший политический деятель во времена его правления, не занимавший, однако, никакой официальной государственной должности, известный ценитель и покровитель искусств и наук.
126
Сразу после поздней женитьбы Мецената жену его Теренцию удостоил своим вниманием Август, в результате чего их многолетняя дружба стала слабеть и Меценату пришлось провести конец жизни в уединении, отойдя от политических дел.
127
Обычная риторическая схема — нисходящие ступени добродетели: героический Регул, изнеженный бесхарактерный Меценат, презренная потаскуха Теренция.
(12) Может быть, ты считаешь, что Сократу причинили зло, оттого что он проглотил питье, приготовленное для него обществом и бывшее для него всего лишь снадобьем, помогающим достичь бессмертия? Или оттого, что до самой смерти он вел о ней беседу? Ты скажешь, что ему причинили зло, потому что в нем застыла кровь и жизнь постепенно останавливалась, по мере того как холод распространялся по жилам? (13) Насколько же больше он достоин зависти, чем те, кому вино подает в драгоценном кубке продажный распутник, приученный терпеть любую мерзость, лишенный мужественности или обоеполый, разбавляя его горным снегом из золотой чаши! Бедняги, они платят за выпитое немедленной рвотой, закусывая собственной желчью, с унынием на лице; Сократ же выпил свой яд охотно и весело [128] .
128
Подробно о том, как Сократ принял в тюрьме яд, как и о чем беседовал перед смертью с друзьями, см. диалоги Платона Критон и Федон.
(14) Что же касается Катона, то о нем сказано достаточно; придет время, и все люди единодушно признают, что он достиг вершин счастья, когда природа вещей избрала его, чтобы сразиться с ним и устрашить. «Тяжело враждовать с могущественными людьми; пусть будет противником Помпея, Цезаря и Красса [129] одновременно. Тяжело, когда в соискании почетной должности тебя побеждают людишки намного хуже тебя; пусть его обойдет Ватиний [130] . Тяжело участвовать в гражданских войнах; пусть сражается за благое дело против всего земного шара столь же упорно, сколь неудачно. Тяжело наложить на себя руки; пусть совершит и это. Чего я этим добьюсь? А того, чтобы все знали, что если я сочла Катона достойным чего-либо, то это не может быть злом».
129
Помпей, Цезарь и Красс, три могущественнейших человека в Риме, составили в 60 г. до н. э. так называемый «первый триумвират», т. е. заключили между собой тайный союз, обязавшись поддерживать друг друга. С точки зрения республиканцев, как современников (Цицерон, Катон), так и потомков (Сенека, Тацит) это был злокозненный шаг к уничтожению республики и установлению авторитарного правления.
130
Ватиний — шут при дворе Нерона, которого император приблизил к себе за уродство и редкий цинизм. См.: Марциал, 14, 96; Тацит. Анналы, 15, 34.
4. (1) Успех может достаться и плебею и бездарности; но укрощать ужасы и подчинять несчастья — удел великого мужа. Всегда быть счастливым и прожить жизнь без единой царапины на душе — значит не узнать ровно половину природы вещей. (2) Ты великий муж? — Но как мне убедиться в этом, если фортуна не дает тебе возможности проявить свою доблесть? Ты выступал в Олимпии? — Да, но кроме тебя не выступал никто. Ты получил венок, но не одержал победы. Я не могу поздравить тебя как доблестного мужа; могу лишь так, как поздравил бы с получением консульской или преторской должности: ты добился почестей. (3) То же самое я могу сказать и доброму мужу, которому не выпало ни одного случая проявить силу своего духа: «Бедный ты, несчастный — оттого, что никогда не был несчастен. Ты прожил жизнь, не встретив противника; и никто никогда не узнает, на что ты был способен, даже ты сам». Ибо для самопознания необходимо испытание: никто не узнает, что он может, если не попробует. Вот почему некоторые сами идут навстречу замешкавшемуся злосчастию и ищут случая дать своей уже начинающей тускнеть доблести возможность заблистать. (4) Повторяю, великие мужи иногда радуются несчастию, как храбрые воины — войне. Во времена цезаря Тиберия я сам слыхал, как гладиатор-мирмиллон [131] по имени Триумф жаловался, что редко устраиваются игры: «Лучшие годы пропадают напрасно!»
131
Гладиаторские игры как всенародное праздничное зрелище римляне очень рано переняли у этрусков. В цирке сражались либо осужденные преступники, либо специально обученные рабы, либо — в императорское время — вольнонаемные. Гладиаторы делились на множество групп по вооружению и одежде. Мирмиллоны, или галлы, — гладиаторы, выступавшие в галльском вооружении, в шлеме, с мечом и щитом, но без доспехов. Отличительный знак — рисунок рыбы на шлеме. Выступали они чаще всего против ретиариев (вооруженных сетью и трезубцем), фракийцев (вооруженных по-фракийски кривой саблей, маленьким круглым щитом и в поножах выше колен), лаквеариев с лассо и палкой или провокаторов с копьем.