Чтение онлайн

Нам возразят: но ведь психоанализ, не имеющий ничего общего с суеверием, придает смысл снам или симптомам. Разумеется. Однако в психоанализе этот смысл является всего лишь изнанкой каузального процесса, а сны и симптомы трактуются как символы только потому, что служат в первую очередь признаками или являются следствиями. Поэтому в них нет ничего сверхъестественного, а их интерпретация в конце концов сводится к чему-то другому (сексуальности, бессознательному), что напрочь лишено не только трансцендентного, но и имманентного значения. Семиотика возвращает нас к этиологии, которая ее объясняет и очерчивает ее границы. Не существует смысла смысла, как не существует абсолютного смысла или последнего смысла; есть лишь реальность и побуждение, которые не значат ничего. В этом пункте Фрейд как раз и опровергает суеверие, а психоанализ опровергает религию. Всякое суеверие стремится подчинить реальность какому-то смыслу, оно пытается объяснить то, что есть (сон, солнечное затмение или черную кошку), тем, что это может означать (грядущее несчастье). Психоанализ поступает с точностью «до наоборот». Он подчиняет смысл реальности и объясняет значение чего-либо (сна, оговорки, симптома) тем, что имеет место на самом деле (вытесненным желанием, травматизмом, неврозом). Суеверие придает смысл тому, что смысла не имеет; психоанализ сводит смысл к чему-то другому, в чем этот смысл растворен. Вот почему бессмысленно спрашивать психоаналитика о смысле жизни. Он может лишь объяснить нам смысл наших симптомов или сновидений. В противном случае психоанализ превращается в суеверие. Из познания (моей личной жизни) он превращается в религию (моего бессознательного). Психоаналитиков, пытающихся отыскать смысл жизни, можно только пожалеть. Что касается Фрейда, то его интересовал только поиск истины. Нам опять возразят, что то и другое тесно связаны, ибо магистральный путь психоанализа как раз и ведет к поиску смысла жизни. Возможно, но это не значит, что следует смешивать одно с другим. Фрейд – не пророк, а антитеза пророку. Он не вещает, а объясняет, не говорит, а слушает. Для него смысл – не более чем один из путей к истине. Обратный ход, то есть стремление разгадать в истине смысл, и есть суеверие. Бессознательное умеет «говорить», в этом нет сомнения, но ему нечего нам «сказать». Лечение не может обойтись без слов (есть английское выражение «talking cure» – лечение разговором), но здоровье молчаливо.

В заключение отметим, что всякое суеверие стремится найти себе обоснование. Человек, разбивший зеркало, пугается, и его страх сам по себе служит предвестником несчастья. Так что суеверие – это дурная примета.

Мысль, имеющая ценность или притязающая на обладание ценностью. Вот почему всякое суждение оценочно, даже если предметом оценки служит истина (притом, что истина сама по себе не является ценностью). Суждение действительности, такое, например, как «Земля круглая», всегда может без утраты содержательности быть сформулировано в виде «Истинно, что Земля круглая», где идея истинности выступает для нас как норматив. Точно так же нормативное суждение может принимать вид суждения действительности: «Этот человек негодяй». Таким образом, граница между нормативными и дескриптивными суждениями остается размытой. Это не значит, что нормы суть реальность, а реальность есть норма. Это значит лишь, что всякое суждение несет на себе печать человечности, а потому субъективно. Объективна только истина, но она не выносит оценок. Однако познание истины возможно лишь посредством суждений, которые всегда субъективны. Бог не судит, сказал бы Спиноза, потому что он и есть сама истина. Именно поэтому мы и судим – мы ведь не Бог.

В самом элементарном виде суждение объединяет субъект с предикатом или предикат с субъектом посредством связки: «А есть В» (утвердительное суждение) или «А не есть В» (отрицательное суждение). Например, «Сократ смертен» и «Сократ не бессмертен» суть суждения. После Канта принято говорить об аналитическом суждении, в котором «предикат В принадлежит субъекту А как нечто содержащееся (в скрытом виде) в этом понятии А», и о синтетическом суждении, в котором «В целиком находится вне понятия А, хотя и связано с ним» («Критика чистого разума», Введение, IV). Например, поясняет Кант, суждение «Все тела протяженны» – аналитическое (достаточно разобрать на части какое-либо тело или даже просто вникнуть в идею тела, как становится ясно, что в нем присутствует протяженность). Суждение «Все тела обладают весом» – синтетическое, поскольку идея веса не содержится в идее тела (идея тела, не обладающего весом, не является противоречивой); она связана с ним чисто внешне, как функция другой вещи (в данном случае – опыта).

Из чего, по Канту, вытекает:

1. Аналитические суждения не расширяют наших познаний (они не учат нас ничему новому), но развивают, уточняют или разъясняют их.

2. Все эмпирические суждения являются синтетическими суждениями.

3. Синтетические суждения a priori глубоко мистичны, что доказывает наука вообще («Все происходящее имеет причину») и математика в частности («7+5=12»). На что можно опереться, чтобы выйти за рамки понятия и необходимым и универсальным путем придать ему предикат, которого он не содержит? Именно такова проблема «Критики чистого разума»: «Как возможны синтетические суждения a priori?» Кант отвечает, что подобное суждение возможно лишь в том случае, если мы, высказывая его, опираемся на чистые формы интуиции (пространство и время) или мысли (категории рассудка). Следовательно, они имеют ценность только для нас, но никак не сами по себе, и в пределах возможного опыта, но никак не в абсолюте. Это решает проблему априорных синтетических суждений, но при помощи самого понятия a priori, которое рассматривается как предшествующее суждению и делающее его возможным, иначе говоря, при помощи трансцендентального. Познание возможно не благодаря опыту; напротив, априорные формы субъекта делают опыт возможным, а познание необходимым. Именно таков смысл переворота, произведенного Коперником: он заставил объект обращаться вокруг суждения (или выносящего суждение субъекта), а не суждение вокруг объекта. Еще одно решение, которое представляется мне более предпочтительным, заключается в том, чтобы заявить, что априорных суждений не существует. Это отход от Канта и возвращение к Юму, эмпиризму и истории науки. Шаг назад, два шага вперед. Здесь приходится выбирать между трансцендентальным субъектом и имманентальным процессом, между антиисторичностью сознания и историчностью знания. «Я полагаю бесчестным всякое использование априорности», – писал в 1938 году Кавальес своему другу Полю Лаберенну, делая затем вывод о необходимости «полностью порвать с идеализмом, даже в версии Брюнсвика (226)», считать логику «исходным естественным методом», одним словом, прийти к утверждению «полного подчинения» познания, в том числе в области математики, «опыту, который, несомненно, не является историческим опытом, поскольку позволяет получить результаты, достоверные безотносительно ко времени, но проистекает из исторического опыта». Таким образом, никакого a priori не существует, и всякое суждение, даже являющееся вечной истиной, возможно лишь благодаря всей предшествующей истории, в которой оно и содержится. Вечное доступно нам лишь во времени; именно таково суждение, если оно истинно.

Союз двух людей, которые любят друг друга или живут вместе (одно не исключает другого), т. е.

чаще всего делят между собой кров, постель, близость, радости и огорчения, заботы и надежды, одним словом, все то, что обычно делят с любимым человеком даже после того, как любовь проходит. Супружеская чета – самая распространенная форма любви. Поэтому, пока любовь жива, супругов связывает не столько страсть, сколько дружба, не столько страдания, сколько удовольствия, не столько нужда, сколько радость, не столько пылкое чувство, сколько нежность. Только очень молодые люди или откровенные глупцы способны отмахнуться от прелестей супружества. Влюбиться легко, любить – гораздо труднее, и потому супружество требует немалых усилий.

Разумеется, существуют несчастливые супружеские пары, воспринимающие свой союз как тяжкое бремя, пары, соединившиеся без любви, и даже пары, не испытывающие по отношению друг к другу ничего, кроме ненависти и презрения. Такое супружество – настоящая тюрьма, со своими часами «кормежки», своими «нарами» и своими «решетками». Однако, какими бы многочисленными ни были примеры неудачного супружества, они не объясняют сути этого явления, которая гораздо яснее видна на примере счастливых пар. Супружество – это самая сокровенная, самая трезвая, самая повседневная любовь, и, может быть, наше единственное утешение в любовных неудачах.

Супружество подразумевает длительную сексуальную близость, почти всегда возможную только в рамках супружества и приобретающую благодаря этому особенную ценность и эмоциональность. Разве можно по-настоящему узнать женщину (мужчину), если никогда не делил с ней (с ним) постель или делал это один-два раза, мимоходом, словно бы случайно? И разве есть на свете более высокое наслаждение, чем секс с лучшим другом (подругой)? Именно такую связь мы и называем супружеством – счастливым супружеством.

«Никто не знает меня лучше, чем ты», – написал в своих стихах Элюар, и эта строка выражает истинную суть супружества – средоточия удовольствия, любви и истины. И если лично вам такой союз не по нраву, не отвращайте от него других.

Еще лучше сказал о супружестве Рильке: «Это два одиночества, защищающие, дополняющие, ограничивающие друг друга и склоняющиеся друг перед другом». Огюст Конт видел в супружестве начало социальной жизни, мы же добавим, что это и начало всякой жизни вообще. Супружество делает возможным «воздействие женщины на мужчину» (выражение Конта, но примерно то же самое говорил еще Лукреций), которое по сути дела спасает нас от варварства. Супружеская пара – это минимальная единица цивилизации, это противоположность войны и противоядие против смерти. Ален, долгие годы проживший холостяком, тоже понял это: «В конце концов дух спасется супружеством».

Это слово часто употребляют в негативном смысле, что мне не очень нравится. Мир не может состоять из одних Моцартов, и одной легкости ему мало. Не следует смешивать суровость с тяжеловесностью, поскольку это скорее чувство весомости, пристальное внимание к важным для жизни вещам. «Порок, смерть, бедность, болезни, – пишет Монтень, – все это суровые предметы, и мы ощущаем их весомость» («Опыты», книга III, глава 5). Это повседневный трагизм бытия, но лишенный пафоса, выспренности и даже смятения, как говорит тот же Монтень – трагизм, не воспринимающий себя трагически, но и не склонный над собой смеяться. Не следует также путать суровость с серьезностью, ибо качеством, обратным ей, является не чувство юмора, а легкомыслие.

Бытие в процессе бытия; бытие в настоящем времени и только в нем. Сущее (на латыни ens) от бытия (esse) отличали уже схоласты. Первое обозначает то, что есть; второе – тот факт, что это что-то есть. Хайдеггер и последователи его школы также отличают сущее (этот стол, это дерево, вы или я) от бытия, формулируя свой знаменитый тезис об их «онтологическом различии». Впрочем, глубокого развития эта тема у Хайдеггера не получает. То, что дерево это дерево, и даже вот это конкретное дерево, есть его банальное сущее. Но то, что вообще есть такая вещь, как дерево, – уже бытие. Таким образом, сущее это и есть бытие, когда мы задаемся вопросом, что оно такое, вместо того чтобы поражаться, что оно вообще есть. И наоборот: бытие есть сущее, когда мы удивляемся, что оно есть, вместо того чтобы просто установить, что оно такое и для чего нужно.

Часто синоним бытия. Впрочем, этимология латинского эквивалента термина (экзистенция) предполагает некоторую разницу между тем и другим. Существовать значит родиться или находиться (sistere) вне (ex), иными словами – поскольку абсолютного вне не существует – в какой-то другой вещи. Существовать значит быть в мире, во Вселенной, в пространстве и времени. Например, очень трудно утверждать, что математические сущности существуют. И даже если допустить, что Бог есть, о нем, как замечает Ланьо, нельзя сказать, что он существует в указанном выше смысле. «Существовать значит зависеть, – пишет Ален, – и противостоять ударам внешнего потока». Если бы Бог существовал, он не был бы Богом, поскольку в этом случае являлся бы частью мироздания, находился бы вовне и зависел бы от него; следовательно, он не существует. «Существование всегда предполагает существование как нечто внешнее по отношению к себе, нечто другое; это и есть экзистенция». Сущность экзистенции – в отсутствии собственной сущности: «Природа, даже внутренняя природа любой вещи, есть нечто внешнее по отношению к ней… Закон существования есть отношение» («Беседы на морском побережье», VI). Следует ли считать Алена предтечей экзистенциализма? Именно это в шутливой форме утверждал Жан Ипполит (227), и надо сказать, в этом есть доля истины («Образы философской мысли», IX и Х). Но с той оговоркой, что, по Алену, невозможно говорить о существовании одного только человека. Существование есть закон мира, или даже сам мир как закон. Человек отличается от всего прочего (внешнего) сознанием, которое он имеет о нем, которое отделяет его от этого внешнего и делает его существующим. Именно в нем он существует (ex-siste) – в смысле Хайдеггера или экзистенциализма. Всегда вне себя, впереди себя и всего, всегда заброшенный (в мир) и проектирующий себя (в будущее), всегда другой, чем он есть, свободный, обреченный на заботу и страх, всегда обращенный к смерти или к ничто. Какими бы ни были различными эти два смысла, они могут быть объединены. Существовать значит быть вне себя, значит быть зависимым и отдельным. Это противоположно абсолютному бытию, которое выступает как независимое и внутреннее. Существовать – значит не быть богом, быть в мире, который всегда вне нас (всегда внутри, но внутри, которое вне нас), всегда зависимым, борющимся или сопротивляющимся. «То, что не существует, есть присущность, – пишет Ален, – это независимость, внутреннее (только) изменение, это – бог, т. е. это – ничто».