Чтение онлайн

Название первой части «Критики чистого разума» Канта. Работа посвящена не анализу прекрасного, изложенному в «Критике способности суждения», а ощущению (aisthesis) или чувственности. По Канту, эстетика трансцендентальна постольку, поскольку она выводит возможные условия опыта за рамки любого опыта (пространство и время выступают в качестве априорных форм чувственности). Отличается от трансцендентальной логики так же, как формы чувственности отличаются от форм мысли (категорий и принципов рассудка).

Отнюдь не синоним трансцендентному.

Честь изобретения этого слова принадлежит схоластам, а обозначает оно атрибуты, превосходящие виды бытия или аристотелевы категории, иными словами, все то, что стоит выше их и по этой причине может быть приложимо к той или иной сущности. Так, Единица, Истина, Добро и само Бытие суть трансцендентальные понятия.

Однако в последние два столетия в термин «трансцендентальный» благодаря Канту принято вкладывать несколько иной смысл. Трансцендентальным мы называем все то, что относится к априорным условиям опыта, а также те знания, которые из этого опыта могут вытекать. Это неэмпирическое в эмпирическом. «Я называю трансцендентальным, – пишет Кант, – всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов». Или, как он уточняет во втором издании своего труда: «…поскольку это познание должно быть возможным a priori» («Критика чистого разума», Введение, VII). Как видим, ничего общего с трансцендентным, по отношению к которому трансцендентальное следует скорее рассматривать как противоположность. Действительно, трансцендентно все, что выходит за рамки опыта; трансцендентально все, что входит в опыт и делает его возможным. «Слово трансцендентальный, – подчеркивает Кант, – означает не что-то такое, что стоит выше всякого опыта, но нечто такое, что наверняка предшествует опыту (a priori) и вместе с тем имеет только одно предназначение – сделать возможным эмпирическое познание. Если понятия выходят за рамки опыта, их употребление будет трансцендентным, то есть отличным от имманентного употребления, основанного на опыте» («Пролегомены…», Приложение). Трансцендентное противостоит имманентному, но противостоит ему извне: то, что трансцендентно, не может быть имманентным; то, что имманентно, не может быть трансцендентным. Трансцендентальное противостоит эмпирическому, но противостоит ему изнутри. В эмпирическом познании, если оно необходимо и универсально, всегда присутствует трансцендентальное, то есть неэмпирическое начало. «Но хотя всякое наше познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта» («Критика чистого разума», Введение, I). Допустим, я заявляю, что 7+5=12 или что любой факт имеет причину. В той мере, в какой эти знания универсальны и необходимы, они не могут целиком проистекать из опыта: у них должен быть некий априорный источник (способность к рассуждению, категории и принципы мышления). То же самое относительно пространства и времени, которые являются априорными формами чувственности и благодаря которым становится возможен опыт, иначе говоря, эти формы не могут быть результатом чувственности. Их трансцендентальная идеальность (тот факт, что они существуют только в качестве субъективных условий чувственной интуиции) является залогом их эмпирической реальности (для всякого объекта возможного опыта), но отнюдь не проистекает из этой реальности: априорные условия опыта по определению не могут быть объектами опыта. Таким образом, трансцендентальность выступает в виде своего рода парадоксальной трансцендентности, существующей как бы внутри имманентности, что и побуждает некоторых людей строить на этом основании религию человека или религию духа (Люк Ферри, воспользовавшись выражением Гуссерля, назвал это явление «трансцендентностью в имманентности»). Однако Кант, насколько мне известно, так далеко никогда не заходил. Для него подлинный Бог трансцендентен, что, с одной стороны, исключает возможность его познания, а с другой – исключает его трансцендентальность.

Нечто абсолютно внешнее и абсолютно высшее – «там» в отличие от всех «здесь» (и даже в отличие от всех «там») и их преодоление. Таким образом, это высшая степень отсутствия, которая в то же самое время является и полнотой присутствия, это точка исхода всякого смысла. Ведь «смысл мира, – пишет Витгенштейн, – должен находиться вне мира». Трансцендентность и есть это «вне», либо его полагание. Это Царствие Небесное, которого нет и которое делает нас изгнанниками.

Таково изначальное, общее значение слова, но в нем возможны вариации. Трансцендентным называют все, что находится «по ту сторону от…». От чего же? От сознания (в таком значении употребляют термин феноменологи: воспринимаемое мной дерево не находится в моем сознании; для сознания оно является трансцендентным объектом). От возможного опыта (в таком значении его употребляет Кант). От мира вообще или от всего сущего (классическое значение термина).

Слово «трансцендентность» может также обозначать путь, который ведет «по ту сторону», если этот путь рассматривается как преодоление (свойственное «бытию-здесь») всякой данности и всякого предела. В частности, свобода может рассматриваться как способность выйти за пределы любой ситуации, любой обусловленности, любого детерминизма. Это примерно то же самое, что вырваться за рамки собственной биографии, собственного тела, собственного положения в мире – или иметь возможность вырваться за эти рамки. Как только трансцендентность пытается экспериментировать с вещами «этого» мира, в ней появляется налет чуда.

В классическом смысле слова – внешний и высший по отношению к миру.

В этом смысле трансцендентным является Бог, и, пожалуй, только он.

У Канта – внешний по отношению к опыту и недоступный опыту.

У Гуссерля и феноменологов – внешний по отношению к сознанию, которое стремится к этому внешнему и «взрывается». Именно в этом смысле Сартр говорит о трансцендентности эго: «Я» не является частью сознания, это всего лишь один из объектов сознания; оно существует не в сознании, но ради сознания; не «внутри», а «вне, в мире».

В современной философии термином «трансцендентный» принято обозначать все, что не сводимо к материи, природе или истории. Например, для Люка Ферри человек трансцендентен, но не потому, что он находится вне мира или вне общества, а потому что не может быть полностью сведен ни к тому ни к другому. Человек обладает способностью к излишеству, к привязанности, к абсолютной свободе, и эта «трансцендентность в имманентности» (выражение принадлежит Гуссерлю) и делает из него своего рода Бога, религией которого является гуманизм.

С точки зрения материалиста, напротив, ничего трансцендентного нет: есть лишь природа, история и все сущее, чьей частью является человек, не имеющий возможности полностью от всего этого освободиться.

Утрата дорогого существа и связанная с этим боль; любовь, страдающая от разлуки со своим предметом. Человек переживает траур как душевную рану, своего рода ампутацию чего-то невероятного важного. Траур по утраченному существу вынуждает учиться жить без него. Это трудная и болезненная наука, а траур – всегда страдание. Так, после смерти человека, которого любил больше всего на свете, жизнь представляется невыносимой, все мысли сосредоточены на том, что этого человека больше нет и никогда не будет, вся душа превращается в открытую рану, и кажется, что больше никогда не сможешь испытать радость и счастье… Выйти из этого состояния помогает, по выражению Фрейда, скорбный труд – внутренняя душевная работа, направленная на то, чтобы постепенно принять свершившееся как данность и примириться с ним. Это не предательство своей любви, но попытка любить иначе, а затем и попытка полюбить что-то другое. Тогда радость становится хотя бы возможной. Если этого удастся добиться, значит, скорбный труд завершен. Это невероятно тяжелый путь, но он один ведет от истины к счастью.

Понятие траура универсально. «Жить значит терять», – сказал Франсуа Жорж, и в этом смысле траур являет собой нормальное состояние всякого живого человека. Сбросить с себя бремя траура можно, только отказавшись от любви, что недопустимо, от жизни, чего мы не хотим, и от смерти, что нам не дано. Следовательно, приходится смириться с тем, что мы смертны (еще при жизни пережить траур по себе) и вынуждены любить таких же смертных. «В отношении всех прочих вещей, – учит Эпикур, – можно обеспечить свою безопасность, но из-за смерти все мы, люди, существуем в городе, лишенном защитных стен». Жизнь – такой незащищенный город, но другой жизни, без любви и смерти, у нас нет. Траур – горизонт любви, всякой любви, и единственный путь к мудрости.

«Сладка память об умершем друге» – эти слова, так же принадлежащие Эпикуру, служат выражением того, чем должен быть «правильный» траур. К чему он ведет? К смягчению, к благодарности, к радости – к любви. Сначала мы говорим себе: «Какой ужас! Его больше нет!» Затем эта мысль понемногу уходит, уступая место другой: «Как хорошо, что он был!» Жизнь берет свое, торжествуя даже над смертью. И после острой горечи утраты в сердце воцаряется мир. А если нет? Тогда дело довершит смерть. Всякой боли приходит конец, если не при жизни, то после смерти.

Настойчивое, уверенное в своем праве желание, не согласное удовлетвориться наихудшим или средним из возможных вариантов. Противостоит вялости (по отношению к себе) и любезности (по отношению к другим).

Часто синоним страха. Не случайно во многих языках оба эти понятия обозначаются одним и тем же словом. Особенно это характерно для медицинского лексикона, в котором грань между страхом и тревожностью постепенно стирается. Тем не менее тревожность – понятие, более тяготеющее к психологии, чем к философии. Это скорее черта характера, чем экзистенциальная позиция, скорее состояние, чем опыт, а если это и предрасположенность, то скорее патологическая, чем онтологическая. Тревожность – тот же страх, но не замахивающийся столь далеко; это страх перед возможным, а не перед небытием, и потому он ближе к обыкновенному испугу. Это смутная боязнь чего-то определенного, и боязнь этой боязни, и склонность впадать в эту боязнь. Склонный к тревожности человек всегда боится заранее: он три раза проверит, запер ли дверь; на улице ему кажется, что за ним кто-то идет – явно с недоброй целью; он постоянно боится за себя и близких – боится болезни, несчастного случая, неприятностей. Пытаясь бороться с этими страхами, он не жалеет сил на всяческие предосторожности, но от них его тревожность только растет. Ему страшно, что он всего боится, и это ввергает его уже в настоящий ужас.

Но даже патологическая тревожность не всегда бывает беспочвенной. Скорее она является результатом обостренного осознания реальных опасностей, которые окружают нас в жизни, но при этом склонна к явному преувеличению их вероятности и, что самое мучительное, переживает эти опасности еще до того, как они случатся. Тревожность – страх, несоизмеримый и не совпадающий по времени с реальной опасностью.

Противоположностью тревожности является доверие. Средствами борьбы с ней – медицина и активные действия.