Чтение онлайн

В адрес Декарта, сформулировавшего в своем «Рассуждении о методе» ставшую знаменитой мысль о том, что человек должен стать «словно бы хозяином и властелином природы», высказано немало упреков. Якобы из этого стремления и проистекают все наши неисчислимые беды – систематическое разрушение природы, бездумная трата природных ресурсов, их разграбление («досмотр» природы, как выразился Хайдеггер), конвейерное производство, атомная бомба, необратимое ухудшение состояния окружающей среды и т. д. и т. п. Человек как будто забыл о собственном бытии, возвел в культ пользу и рентабельность, принес гуманизм в жертву машинной цивилизации, а рационализм варварству и безрассудству. Здесь все дело в «словно» и «как будто». Мы не являемся хозяевами и властелинами природы, да и никогда ими не станем. Но рассуждать подобным образом значит полностью забыть, откуда мы вообще взялись. Один мой приятель, яростный защитник экологии, по поводу и без повода вспоминает палеолит. Первой ошибкой человека, утверждает он, стала неолитическая революция, а потом за этой ошибкой последовали и другие. Люди, считает он, утратили гармонию с природой; они принялись переделывать ее, ломать и корежить под себя. Кто-то еще то же самое скажет о промышленной революции, или о научно-технической революции, или об информационной революции… Но никакие самые пылкие их заявления не заставят меня испытать ностальгию по доисторическим временам, средневековью и даже XIX веку. Типография лучше, чем гусиное перо, а компьютер лучше, чем счеты. Стирать в стиральной машине лучше, чем в корыте. И лучше вовремя сделать прививки, чем надеяться на амулет.

Но это не значит, что опасности нет. В условиях технологической цивилизации, принимающей средства за цель, опасность только возрастает. Современная техника давно перестала быть для нас просто орудием. Техника – это образ мыслей, выступающий в предметно-инструментальном виде. Это наука – только прикладная. Впрочем, что может быть нормальнее подчинения истине? И что может быть истиннее науки? Это двойное заблуждение и двойное идолопоклонство. Истина без милосердия, говорил Паскаль, это уже не Бог. Наука, забывшая о человеке, антигуманна.

Исторически развитие техники предшествовало развитию науки, но на протяжении многих последних лет именно наука оказывает на технику все более заметное влияние. Сегодня техника настолько зависит от науки, что становится почти неотделимой от нее (и мы говорим о технологиях). Соответственно растет и мощь техники, что, в свою очередь, не может не вызывать озабоченности, тем более что она становится все более автономной. Средства пытаются навязать нам цель, вернее говоря, выдать за цель себя (эффективность оборачивается самоцелью). Техника в такой же мере управляет нами, в какой мы управляем техникой. Часто говорят: при помощи молотка можно делать разные вещи – можно вбить гвоздь, а можно и череп раскроить. Бесспорно. Но можно и вообще ничего не делать с молотком. И это – наиболее частый случай. Чего не скажешь о современных машинах, многие из которых работают сутки напролет. Их надо обслуживать, надо повышать их производительность, а они производят новые машины и, удовлетворяя наши потребности, создают нам все новые. Они помогают нам жить, и во многих случаях их уже нельзя остановить без того, чтобы под угрозой оказалось само существование нашего общества. Автомобили несут угрозу окружающей среде, вернее, несут ей нечто большее, чем просто угрозу, но это не значит, что мы сможем вернуться к конным экипажам. Телевизор несет угрозу интеллекту, но это не значит, что мы сможем вернуться к исключительному авторитету письменного слова. Здесь – как при езде на велосипеде. Двигаться вперед надо, но при этом надо следить, куда едешь и с какой скоростью. Никто не принимал решения осуществить промышленную или информационную революцию, как никто не постанавливал совершить революцию средств связи. Так неужели кто-нибудь сможет остановить эти революции или отменить их результаты? История техники необратима, как и история науки, и причина тому одна и та же. Пути назад у нас нет, и тем лучше. Но это не значит, что мы должны предоставить свое право принимать решения машинам или рынку. Да, технические изобретения приводят к появлению новых потребностей. Но разве они способны заменить нашу волю? Выход, вопреки Хайдеггеру, следует искать не в технофобии и не в зачарованном созерцании бытия и его истоков, а в решительном подчинении тех средств, которыми мы себя обеспечили, тем целям, которые мы перед собой ставим. На уровне личности это вопрос нравственности, на уровне общества – вопрос политики. Суверенитетом может обладать народ, но не машины и не технократы.

Власть техники, точнее говоря, «технарей». Форма варварства, стремящаяся подчинить политику и право научно-техническому порядку; тирания экспертов. К этой тирании неизбежно приходит любое общество, стоит принять решение, что управлять им должны самые компетентные специалисты. Сторонникам технократии следует напомнить: демократия не только не нуждается в экспертах, она исключает их власть. Народ обладает всей полнотой власти не потому, что он компетентен. Нет, именно потому, что народ обладает всей полнотой власти, никакие компетентные специалисты не могут навязывать ему политической воли против его желания и помимо его участия. Эксперты нужны для того, чтобы внести ясность в тот или иной вопрос. Но решение принимают не они.

Распространение власти за законные пределы (Локк), особенно способом, в котором нет ничего законного (Паскаль). Так, король желает, чтобы его любили и ему верили, тогда как имеет законное право требовать только подчинения (Паскаль. «Мысли», 58–332). Тирания – это стремление силой навязать свою власть над умами (варварство), умом – над силой (сверхдуховность). Вот почему любая тирания, даже самая страшная, всегда смешна. Тирания – это нелепость у власти, это смешение порядков, возведенное в систему правления. Ошибка тирана в том, что он «жаждет властвовать повсюду», тогда как это не под силу ни одному человеку, и «властвовать за пределами своей власти», что недопустимо (там же).

В более широком смысле тиранией называют абсолютную власть одного человека, если она незаконна или основана на произволе или насилии. В современном звучании слово «тирания» всегда имеет оттенок осуждения. Точной противоположностью тирании является правовое государство: «Где кончается закон, начинается тирания» (Локк. «Два трактата о гражданском правлении». Книга вторая, глава XVIII).

Принцип, на котором основано точное соответствие истины самой себе. Всякое существо есть то, что оно есть: а=а, р=р. Или, как еще более удачно выражались стоики: если а, то а, если р, то р. Если я живу, то я живу; если я делаю то, что я делаю, то я это делаю. Из чего вытекает только одно: абсолютная необходимость настоящего, которое является всем сущим.

Принцип тождества делает мышление возможным, а истину – необходимой.

Совпадение, свойство быть таким же. Таким же, как что? Таким же, как такое же, иначе это будет уже не тождество. Таким образом, тождество есть в первую очередь отношение себя к себе (мое тождество это и есть я сам) либо, если речь идет не о субъектах, отношение между двумя объектами, являющими собой один и тот же объект. «В строгом смысле слова этот термин чрезвычайно точен, – отмечает Кин, – вещь тождественна самой себе и ничему другому, даже дубликату-близнецу» («Сущности», статья «Тождество»). Два монозиготных близнеца, даже если предположить, что они совершенно схожи, являются близнецами только потому, что они суть два разных индивидуума; если бы они были абсолютно тождественны (в том смысле, в каком автор «Пармской обители» тождественен автору «Люсьена Левена» (и тот и другой романы принадлежат перу Стендаля. – Прим. ред.)), они составляли бы единое существо и не были бы близнецами. Таким образом, тождество в строгом смысле слова подразумевает уникальность, свойство быть одним и тем же, а никто не может в точности повторять никого, кроме себя.

В более широком и более прочно укоренившемся в традиции значении тождественными называют два объекта, дабы подчеркнуть их сходство. Например, друзья отмечают между собой тождество точек зрения или вкусов.

Оба значения имеют право на существование, важно лишь не путать одно с другим. Поэтому, употребляя слово «тождество» в первом значении, к нему часто добавляют определение «количественное» (чтобы подчеркнуть, что речь идет об одном и том же объекте: «Мы живем в одном и том же доме»). В отличие от этого специфическое или качественное тождество указывает на полное сходство между многими различными объектами (выражение «У нас с ним одна и та же машина» подразумевает существование двух автомобилей одной марки, одной модели и одного цвета).

Тождество последнего вида никогда не бывает абсолютным (два тождественных автомобиля никогда не бывают абсолютно одинаковыми). Но бывает ли абсолютным количественное тождество? В настоящем времени – да, бывает, но только и исключительно в настоящем времени. Если рассматривать его с точки зрения времени, то оно становится таким же относительным, как качественное тождество, а быть может, и еще более иллюзорным. Стендаль начал писать «Люсьена Левена» в 1834 году и был тогда на четыре года моложе автора «Пармской обители». Какое же здесь тождество? А если он все-таки был тождественен себе более позднему, то почему написал другую книгу, а не ту же самую?

Заблуждением было бы думать, что понятие тождества, формальное по своей сути, способно дать нам какое-либо знание о реальной действительности. Утверждение, что Стендаль, Анри Бейль и автор «Жизни Анри Брюлара» являют собой единое целое, позволяет нам получить хоть какое-то знание только в том случае, если нам известно, что означает каждое из этих слов. Точнее даже, лишь потому, что это нам известно, мы и можем утверждать, что все три упомянутых лица являются одним и тем же человеком. Тождество, подобно удостоверению личности, ничего не сообщает о содержании того, на что указывает (ибо это не сущность); оно лишь говорит, что это содержание равно самому себе. А=А. Тождество не есть сущность, хотя сущность подразумевает тождество.

Вполне вероятно, во всяком случае, я придерживаюсь именно такого мнения, что во времени ничто не способно оставаться тождественным себе. Ничто не остается постоянным, как говорят буддисты, и нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Что нисколько не мешает реальной действительности оставаться тождественной себе в настоящем времени. В этом пункте Парменид торжествует победу над Гераклитом, хотя триумф его тщетен: он побеждает и в том случае, если бы прав был Гераклит. Мы можем думать, что есть такая вещь, как тождество; однако о том, что такое тождество, мысль может узнать только благодаря бытию, а не самому тождеству. Не бывает онтологии a priori. Тождество есть необходимое, но пустое понятие. Это всего лишь имя, которое мы присваиваем чистому присутствию себя в реальности, тогда как реальность именем не является.