Чтение онлайн

В 1946-м муки его завершились. Он вернулся в Сассекс, где собирался делить время между чтением, отдыхом и подготовкой к новому витку преподавания в Кембридже. Однажды утром им овладел приступ кашля. Лидия бросилась к кровати мужа, но тот был уже мертв.

Панихида проходила в Вестминстерском аббатстве. Его родители - девяностатрехлетний Джон Невилл Кейнс с женой Флоренс - пришли проводить сына в последний путь. Англия горевала о потере великого лидера, ушедшего в тот момент, когда его проницательность и мудрость были нужнее всего. В длинном некрологе, опубликованном 22 апреля, "Тайме" отмечала: "С его смертью страна лишилась великого англичанина".

Что уж тут говорить, он не был ангелом. Этот ярчайший из великих экономистов, как и все они, был пусть и выдающимся, но человеком - со своими слабостями и недостатками. Так, он был способен шумно ликовать, выиграв двадцать два фунта в бридж у двух графинь и герцога. Мог оставить жалкие чаевые алжирскому чистильщику сапог и отказаться признать свою оплошность, мотивируя это тем, что он "не будет участвовать в обесценивании валюты". Мог быть на удивление мягким с медленно соображавшим студентом (ведь, как он говорил, экономисты должны быть терпеливы, как дантисты) и при этом недопустимо резким с бизнесменом или чиновником, по той или иной причине вызывавшим у него неприязнь. Однажды сэр Гарри Гошен [263] , председатель Национального провинциального банка, разгневал Кейнса, призвав того "дать вещам идти своим чередом". Кейнс отвечал: "Как поступить, смеяться или негодовать по поводу столь простодушных заявлений? Наверное, лучше всего будет просто дать сэру Гарри пройти его чередом".

Кейнс пролил свет на природу собственного гения, говоря о совсем другом человеке. Рассуждая о своем старом учителе Альфреде Маршалле (которого он любил и любя же высмеивал как "нелепого старикана"), Кейнс перечислил необходимые экономисту качества:

Маршалл - и об этом говорил Кейнс - лишь приблизился к этому идеалу. Типичный представитель Викторианской эпохи, он не был бунтарем в достаточной степени, чтобы его исследования могли затронуть самые потаенные уголки общества. Кейнс преуспел больше: для него принцип Блумсберийского кружка - "нет ничего святого" - распространялся и на официальную экономику; наконец-то судьбой нашего мира заинтересовался человек не настолько слепой, чтобы не видеть его недостатков, но и не слишком черствый, как эмоционально, так и интеллектуально, чтобы не желать ему скорейшего излечения. Если в своих экономических суждениях он был предельно строг, то в делах политических повиновался зову сердца, и именно здесь стоит искать ключ к пониманию его мироощущения.

Что же можно сказать об анализе Кейнса? Тут все сложнее. Так называемая "кейнсианская" школа главенствовала в американской экономической науке с 1940-х по 1960-е годы. Затем начался закат, и уже в 1980-м, по словам ее верного сторонника Алана Блайндера, "трудно было найти американского экономиста в возрасте до сорока лет, который считал бы себя кейнсианцем" [265] .

В 1930 году, когда жизнь большинства людей определялась усугублявшейся изо дня в день депрессией, мысли Кейнса были заняты совсем другими вещами. Словно забыв свое собственное утверждение о том, что в долгосрочном периоде мы все мертвы, он решил заглянуть в будущее - как раз таки в долгом периоде - и произвел на свет пророчество, разительно контрастировавшее с невеселой картиной за окном. И вот что увидел Кейнс: если избежать катастроф вроде неконтролируемого перенаселения или разрушительной мировой войны, то впереди нас ждут не уже немного привычные печаль и сомнение, а абсолютно полное, на границе с невероятным, счастье - ничуть не меньшее, чем в воспетой Адамом Смитом земле всеобщего изобилия.

Свое небольшое путешествие в будущее Кейнс озаглавил "Экономические возможности для наших внуков" (следует отметить, что у него их не было). Каковы были эти самые возможности? Не боясь показаться излишне оптимистичным, экономист намекал, что нельзя исключать наступление настоящего золотого века: по мнению Кейнса, к 2030 году экономическая проблема могла быть окончательно решена, причем речь шла не о насущной необходимости вырваться из тисков депрессии, но об экономической проблеме как таковой - старой как мир Постоянной Нехватке Чего-нибудь. Впервые в истории человечество - по меньшей мере та его часть, что населяла Британию, - имело шанс прекратить борьбу за выживание ради жизни, в которой каждый мог бы с легкостью получить щедрую порцию еды с общего стола.

Как это часто бывало, Кейнс предпринял выпад в неожиданном направлении. Когда после Первой мировой войны мир наслаждался наступившим покоем, именно Кейнс призывал всех прислушаться к громыханию скелета в шкафу; наступили тридцатые, и, к удивлению поглощенного жалостью к себе мира, тот же самый Кейнс храбро возвещал о неминуемом конце невзгод. Впрочем, его оптимизм ни в коем случае не был напускным. Напротив, он всего лишь взялся за область экономики, повелевавшую умами всех тех, кто когда-либо пытался управлять нашим обществом, - сосредоточил внимание на склонности капитализма к росту.

Неудивительно, что в периоды спада эта тенденция уходила на второй план. И все же если окинуть взором более двухсот лет истории капитализма, то прежде всего внимание привлекает не беспорядочное чередование бумов и провалов, а устойчивый, пусть и едва ли подчиняющийся закономерностям, рост. Сорок миллионов англичан - современников Кейнса уж точно не благодарили щедрое провидение, но, несмотря на все тяготы, они занимали куда более выгодное место за столом Природы, чем десять миллионов их сограждан, живших во времена Мальтуса.

И дело не в том, что щедрее стала сама Природа. Напротив, подчиняясь знаменитому закону убывающей отдачи, почва производила богатство со скрипом тем большим, чем интенсивнее она культивировалась. Загадка экономического роста имела крайне простой ответ: каждое поколение штурмовало Природу с применением не только своих собственных энергии и ресурсов, но и всех приспособлений, полученных в наследство от предшественников. Наследство это постоянно увеличивалось в размерах, ведь к существующим запасам каждое поколение добавляло свою долю новых знаний, заводов, инструментов и технологий, а с ним росла и производительность человека, причем очень быстро. Заводской рабочий в США в 1960-х годах обладал техническим арсеналом, делавшим его настоящим суперменом по сравнению с собственным дедом, трудившимся вскоре после окончания Войны Севера и Юга. Если бы процесс постоянного повышения производительности продолжался еще хотя бы сто лет - всего три поколения, - капитализму удалось бы решить поставленную перед ним задачу. Ведь, по подсчетам Кейнса, еще один век накопления богатства при тех же темпах, что и в предыдущем столетии, увеличил бы реальную производительную мощь Англии в семь с половиной раз. Ну а к году 2030-му каждый работник будет оснащен машинами в достаточной мере, чтобы выглядеть суперменом уже по сравнению со своим предком из 1930 года.

Увеличение производительности в подобных масштабах могло изменить очень многое. В этих условиях экономика как наука об оптимальном использовании редких ресурсов могла бы стать достоянием учебников истории. Новой проблемой общества стало бы не выискивание времени на отдых и развлечения, но поглощение того и другого в беспрецедентных количествах. Не в силах скрыть улыбку, Кейнс приводил традиционную эпитафию, написанную старой уборщицей для самой себя:

Разумеется, Кейнс лишь совершил увеселительную прогулку в будущее, и никто не принял ее слишком всерьез. Грохот станков в 1930 году порождал самые разные чувства, но никак не ожидание всеобщего счастья, да и сам Кейнс вскоре оставил этот вопрос, обратившись к насущной проблеме: к анализу природы сотрясавшей мир безработицы.

Независимо от того, выдавал великий экономист желаемое за действительное или, напротив, был трезв в своих оценках, его взгляд стоит принять во внимание. В "Экономических возможностях для наших внуков" мы впервые сталкиваемся с вопросом о нашем будущем. В конце концов, до этого мы рассматривали лишь историю науки. И превращение мира XVII века, стонущего под грузом ограничений и кодексов, в описанный Адамом Смитом атомистический рынок, и предсказанное Рикардо удачное избавление этого рынка от господства землевладельцев, и страдающее от перенаселения и борющееся за выживание общество, которое вызывало ужас у Мальтуса, и предположительное самоуничтожение общества, возвещенное Марксом, и, наконец, изученная Кейнсом тенденция испытывать периоды спада - все эти удачные и печальные страницы истории капитализма, какими бы занятными они ни были сами по себе, не могли по-настоящему удивить стороннего наблюдателя. Ведь на самом деле мы прекрасно знали, что ждет нас за каждым следующим поворотом истории. Теперь же мы находимся в куда менее комфортном положении. Читая современных экономистов, мы не пускаемся в обсуждение обусловивших наше прошлое идей: на кону находятся наше общество, наша судьба и судьба наших детей.