Чтение онлайн

Нам придется прервать изучение прошлого ради оценки опасностей и возможностей, поджидающих нас в будущем. Где находится капитализм сегодня? Что написано на сегодняшних дорожных указателях? Именно таковы главнейшие вопросы текущего момента, на них мы и обратим свое внимание.

Итак, пришло время познакомиться с философом от мира сего, который в еще большей степени, чем Кейнс, говорит на абсолютно понятном нам современном языке. Это Йозеф Шумпетер. Вот его портрет: невысок ростом, не производит впечатления весельчака, предпочитает высокопарный слог и театральные жесты. Помимо этого, он аристократ. В разгар депрессии Йозеф Шумпетер читал лекции по экономике в Гарвардском университете; войдя в аудиторию, он скинул свой плащ европейского покроя и с отчетливым венским акцентом объявил изумленной публике: "Чентльмены, ви беспокоитесь по поводу депрессии. Она не стоит того. Депрессия - это полезный холодный дюш для капитализма". Я был одним из изумленных слушателей и могу подтвердить: лишь немногие из нас догадывались о значении слова "дюш", но почти все заметили, что утверждение это было очень странным и отнюдь не кейнсианским по своему духу.

И сам Шумпетер не упускал возможности подчеркнуть, что его взгляды на экономическую жизнь заметно отличаются от взглядов Кейнса. Двух ученых связывало очень многое - например, любовь к деталям буржуазного образа жизни и общая вера в основные капиталистические ценности, - но их суждения относительно будущего были диаметрально противоположны. По Кейнсу, как мы уже видели, жизнь в ожидании спада была неотъемлемой чертой капитализма, и процветание наших внуков напрямую зависело от осмысленности действий правительства. Шумпетер же видел капитализм динамичным и ориентированным на рост; он не считал необходимым использование государственных расходов как постоянного вспомогательного мотора, хотя и соглашался, что с их помощью можно избавить общество от немалой части приносимых депрессией страданий.

Несмотря на веру в присущую капитализму жизнеспособность, Шумпетер представлял долгосрочный период совсем иначе, чем Кейнс. В характерной для него издевательской манере, едва ли не выходившей за рамки допустимого, он утверждал, что в краткосрочном периоде капитализм действительно будет лишь подниматься, и уточнил, "что здесь и век считается "краткосрочным периодом". Но следовавшее потом заключительное суждение могло огорошить кого угодно: "Может ли капитализм выжить? Нет, не думаю" [267] . Настало время познакомиться поближе с этим сотканным из противоречий человеком.

Йозеф Алоиз Шумпетер [268] родился в Австрии в 1883 году (как и Кейнс), в обеспеченной, но ничем особенно не примечательной семье. Его отец умер, когда ребенку было четыре; через семь лет мать вышла замуж за прославленного генерала, а Йозеф был отправлен в Терезианум, элитную школу для детей аристократии. Исследователи сходятся во мнении, что вхождение молодого человека в принципиально другой класс общества сыграло определяющую роль в формировании его взглядов. Очень скоро Шумпетер взял на вооружение манеры и пристрастия соучеников и на долгие годы сохранил важный вид, свойственный людям благородных кровей. Он возмущал своих коллег в разных университетах, появляясь на заседаниях кафедры в дамском наряде для верховой езды, и не раз повторял, что у него было лишь три желания: стать великим любовником, великим наездником и великим экономистом - но ему удалось воплотить в жизнь лишь два из них. Несмотря на близость к аристократии, Шумпетер в итоге выше всего ставил совершенно иную группу населения. Но об этом повороте в нашей истории мы поговорим в конце главы.

Поступив в Венский университет, в то время один из крупнейших центров изучения экономики, Шумпетер моментально стал звездой - по мнению знаменитого экономиста Артура Спитхофа, "он никогда не был новичком" [269]– и вместе с тем слыл анфан-терриблем, вступившим в открытое противостояние со своим все-таки более известным, чем он, учителем, Эйгеном фон Бём-Баверком. За Веной последовали несколько не очень счастливых лет в Англии, которые вдобавок привели к непродолжительному и неудачному браку. Затем Шумпетер получил весьма выгодное назначение на пост финансового советника египетской принцессы. Там ему удалось совершить чудо: вдвое сократить расходы принцессы по обслуживанию ее владений и одновременно с этим во столько же раз увеличить ее доход. Секрет прост: достаточно не класть в собственный карман больше, чем положено по договору. Что более важно для нашего рассказа, будучи в Египте, он опубликовал свою первую книгу о природе экономической теории, которая принесла ему звание профессора на родине, а спустя три года увидела свет и "Теория экономического развития", немедленно окрещенная шедевром.

Название "Теория экономического развития" наводит на мысль об анализе той части мира, что мы привыкли называть развивающейся. Но в 1912 году ни особенного экономического статуса, ни проблем этого "мира" не существовало, как и его самого, - то была эпоха безоглядного колониализма. Книга Шумпетера была посвящена другому развитию, а именно способу, которым капитализм развивает присущую ему склонность к росту. Выглядевшая как типичный научный трактат и откровенно уныло написанная (хотя и отмеченная вспышками гениальности), "Теория..." не показалась бы обычному читателю важным политическим текстом. Но именно этому трактату было суждено лечь в основу едва ли не самого впечатляющего исследования капитализма из когда-либо предпринятых.

Как и стоило ожидать от Шумпетера, с самого начала повествование пестрит противоречиями. Посвященное динамике капиталистического развития, оно открывается описанием капиталистической экономики, в которой рост просто-напросто отсутствует. На первом портрете кисти Шумпетера капитализму недостает именно той составляющей, что лежала в основе роста в экономике Смита и Милля, Маркса и Кейнса, - речь идет о накоплении капитала. Вместо этого Шумпетер рисует капитализм без накопления, капитализм со стабильным, неизменным потоком производимой продукции, воспроизводящий себя в масштабе один к одному, капитализм, не способный вырваться из этого "кругового потока", не умножающего создаваемое богатство.

Эта модель напоминает "стабильное состояние" Рикардо и Милля - с той лишь разницей, что ранним авторам оно казалось финальной стадией капитализма, тогда как Шумпетер видел в нем самое что ни на есть начало. А значит, нам стоит внимательнее присмотреться к свойствам этого круговорота. Поскольку системе недостает движущей силы, определяющей характеристикой экономической жизни является инертность. ...Все однажды приобретенные нами знания и навыки, - пишет Шумпетер, - укореняются в нас и сливаются с другими элементами нашей личности столь же прочно, как, скажем, железнодорожная насыпь с землей, на которой она стоит..." [270] Найдя методом проб и ошибок наиболее выгодное состояние экономики, нам ничего не будет стоить рутинно воспроизводить его. Если когда-либо экономическая жизнь и бросала нам вызов, то теперь она превратилась в привычку.

Это еще не все. Под воздействием конкуренции все участники неизменного круговорота будут получать причитающуюся им за участие в производственной деятельности долю, но не более того. Иначе говоря, конкуренция среди работодателей заставит их выплачивать работникам всю ценность производимого последними продукта, а владельцы земли и других природных ресурсов будут получать в качестве ренты ту ценность, что была создана их собственностью. Выходит, рабочим и землевладельцам причитается своя доля в круговом потоке доходов. А что же капиталисты? Приготовьтесь к очередной неожиданности. Если не считать их заработков как управляющих процессом, капиталисты не получат ничего. Причина очень проста: если принадлежащие им средства производства и создавали какую-либо ценность, то она уже давно была выплачена рабочим и землевладельцам в качестве компенсации за использование их ресурсов. Таким образом, Рикардо и Милль правы: в статичной экономике нет места прибыли!

Почему же Шумпетер демонстрирует нам такой странный, если не сказать искаженный, портрет системы? Похоже, мы способны угадать цель, которую он преследует: модель статичного капитализма необходимо построить для того, чтобы обнаружить источник прибыли.

Многие экономисты отнеслись к этому вопросу с излишней робостью. Смит метался между взглядами на прибыль как вычет из созданной трудом стоимости и как на своего рода отдельный доход, заложенный в самом капитале. Если прибыль и правда являлась вычетом, это автоматически означало, что труд обманули; если же она была произведена капиталом, то неясно, почему вознаграждение доставалось владельцу машины, а не ее изобретателю или пользователю. Милль предположил, что прибыли - плата капиталистам за своеобразную "умеренность", но не смог объяснить, с какой стати капиталистам полагалась плата за деятельность, соответствовавшую их собственным интересам. Иные экономисты говорили о прибыли как доходе на "капитал" в таком тоне, словно лопата сама получала вознаграждение за свои труды. Разумеется, Маркс утверждал, что Смит был прав, пусть и не подозревал об этом, - прибыли действительно представляли собой вычет из стоимости, созданной рабочим. Но поскольку речь шла о давно дискредитированной трудовой теории стоимости, никто и не думал принимать его точку зрения всерьез.

Шумпетер предложил блистательный ответ на беспокоивший всех вопрос. Он сказал, что источник прибылей не стоит искать ни в эксплуатации рабочих, ни в вознаграждении капитала. Они были логичным следствием принципиально иного процесса. Прибыли в статичной экономике возникали в том случае, если круговой поток доходов сбивался с привычного ритма.

Теперь мы в состоянии оценить, насколько удачным был выбор весьма нереалистичного кругового потока в качестве отправной точки для анализа. Рутинный ход событий может быть нарушен в силу многих причин, но одна из них выделяется на общем фоне. Речь идет о технологических или организационных инновациях - новых или более дешевых способах производства продукции либо путях создания абсолютно новых вещей. В результате этих инноваций возникает поток доходов, которые нельзя отнести на счет собственников труда или природных ресурсов. Новая технология позволяет предприимчивому капиталисту создавать те же продукты, что и у конкурентов, но с меньшими затратами, точно так же, как удачно расположенный кусок земли давал возможность своему владельцу снизить издержки производства зерна по сравнению с его не так хорошо расположившимися собратьями. И опять-таки как счастливый земельный собственник передовой капиталист получает своего рода "ренту", равную разнице в издержках. Только эта рента не является следствием посланных свыше преимуществ в расположении или плодородности почвы. Она итог сплава воли и прозорливости новатора и исчезнет в ту минуту, когда остальные капиталисты раскусят секрет первопроходца. А значит, новый поток доходов не есть более или менее постоянная рента. Это преходящая прибыль.