Чтение онлайн

Было яркое сияющее утро, и благодаря этому все вокруг казалось особенно живым и чарующим. Восемьдесят три градуса по Фаренгейту в восемь часов утра, при четырех процентах влажности. Начинался погожий, теплый и сухой весенний день Аризоны. Такой день, как сказал бы воин, в который и умирать приятно.

В этот день, рано утром, еще до восхода солнца умер Барнс. Это известие передали по радио и телевидению, а затем оно попало в газеты и разнеслось по кофейным столикам в отеле «Аризона Билтмор». Комментаторы не кривили душой, когда говорили, что Барнс жил ради свободы печати. Он жил, как выразился кто-то, чтобы говорить правду, обличать алчность и нечестность в общественных и частных службах, срывать завесы и оглашать в печати, что король гол и нечист на руку. Барнс, говорилось в тот день в газетах, был лучшим репортером Америки, он не боялся встать на защиту правого дела. Он мог и должен был получить Пулицеровскую премию. Он принадлежал к числу тех, благодаря кому бизнес новостей перестал быть просто развлечением, а набрал силу и превратился в рупор для тех, кто ищет истину.

Множество репортеров устремилось в Финикс, чтобы отомстить за своего собрата, чтобы выяснить, кто нанял уличного громилу Эсмонда — убийцу Барнса. И узнать — правда ли, что Эсмонд готов был рассказать полицейским о том, кто стоял за его спиной, если бы те согласились на его условия. Трудность состояла в том, что он все время менял свои показания.

Я смотрел передачу «Доброе утро, Америка» по телевизору в своем номере, читал газеты за завтраком на тенистой террасе. И даже в машине включал приемник на волну местных новостей. Я ехал на свидание с дочерью человека, о котором редко упоминали в печати, хотя Меррилл Кавана был главным персонажем недавней серии статей Барнса. И его имя было среди прочих имен, стертых с файлов в компьютере Барнса.

Воздух пустыни был чист и прозрачен. Высоко в небе прочертились следы от самолетов — на них летели репортеры в Финикс из Чикаго, Далласа, Бостона, Атланты, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Чего бы это ни стоило, они должны разоблачить мерзавцев, стоявших за тем негодяем, который подложил динамит под автомобиль Барнса. Они заявили, что создадут по делу Барнса специальную комиссию, наподобие комиссии Уоррена, и будут вести расследование в печати.

Я пожелал успехов полиции и журналистам — больших успехов, чем достиг в своих неуклюжих попытках. В руках полиции человек, который подложил динамит, и было заявлено, что они ищут настоящих инициаторов преступления. Лучшие репортеры в стране занимались этим делом. Им занялось и ФБР. Но что здесь делаю я? Почему я здесь? Только лишь потому, что накануне встретился с Барнсом и он мне понравился? Или просто потому, что мне больше нечего делать? Занявшись расследованием гибели Барнса, я покончил с собой как с заядлым автогонщиком. А теперь наступил и впрямь подходящий день, чтобы умереть, подумал я, и для Форреста Эверса, бывшего репортера, борца за справедливость и заступника угнетенных. И да будет он похоронен и успокоится в земле, где не сможет больше никому причинить вреда. Только пожалуйста — никаких церемоний, не надо цветов, достаточно того, что его закопают. Все равно ему вскоре понадобится убежище, когда Бобби начнет строить свои юридические козни. До сих пор все мои поползновения привели к тому, что я разбил автомобиль стоимостью в тридцать пять тысяч долларов и восстановил против себя адвоката, время которого ценится в сто долларов в минуту. Оградите прах Эверса от посягательств кредиторов. Похороните его в его шикарных ковбойских сапогах.

Итак, я вновь возвращался на свою землю. Солнце отражалось в лобовом стекле машины. Я чувствовал, как во мне просыпается давнишняя любовь к этим холмам, медленно приближающимся навстречу, но вместе с тем растет и раздражение — при виде чужих изгородей, рассекающих мои владения. В этот момент я увидел в левом углу окна, как надо мной, описав плавную дугу, пролетел камень.

Я наблюдал его траекторию на фоне голубого неба, как вы порой мельком следите за чем-то, случайно попавшим в поле зрения. Затем резко затормозил, чтобы камень не попал в машину, и подумал: «Она снова взялась за свое».

Мой «бьюик» остановился, подняв тучи пыли; красная машина поперек грязной дороги.

— Эй, ты, каштан, — закричала она, бегом спускаясь ко мне, и ее тень черной полоской скользнула по склону холма. — Ты рано приехал!

— Обычно ты сразу не начинаешь швыряться камнями, — сказал я. Она была в тридцати ярдах от меня — в белой рубашке с закатанными рукавами и джинсах с обрезанными штанинами. Я высунулся из окна машины.

— Я просто пыталась привлечь твое внимание. Рада видеть тебя. — Она сбежала с холма, скользя и прыгая, подбежала к машине и, открыв дверцу, села в нее. Салон наполнился ароматом разгоряченного молодого женского тела. Она откинула назад прядь блестящих волос.

— А где же твои прыщавые сапоги? — спросила она.

— Ты скучаешь по ним?

— Да, немного. В них ты казался таким беспомощным, как голливудский ковбой, которому пришлось самому проделывать все ковбойские штучки, которые обычнЬ делает за него каскадер. Сейчас ты уже не нуждаешься в поддержке. Теперь ты выглядишь как богатый франт, который может позволить себе купить легкие прогулочные ботинки, — сказала она.

— Знаешь, здесь довольно трудно обзавестись обувью, удовлетворяющей окружающих.

— Ну что, мы так и будем здесь сидеть?

— А куда ехать?

— Поезжай пока вперед — я покажу куда.

Дорожка была малозаметная, временами она совсем исчезала. Салли шла легко — она бывала здесь прежде и знала, куда идти. К тому же оказалось, что она хорошо переносит жару. По мере того как поднималось солнце, становилось все жарче, и, хотя при сухом воздухе казалось, что температура ниже ста градусов, термометр в машине показывал сто четыре по Фарангейту.

После пяти минут ходьбы я весь вспотел, яркий солнечный свет слепил меня. А Салли, шедшая впереди меня, была совершенно сухая.

— Смотри внимательно, — сказала она, — может быть, увидим что-нибудь интересное, например рогатую лягушку. Обычно вся живность в пустыне днем спит — спасается от солнца, но иногда вдруг встретишь семейство перепелок. Они такие забавные — на голове у каждого птенца торчит перо, как у индейцев.

— У них, наверное, тоже есть шипы, — сказал я. — В этой пустыне всякая тварь колется, жалит или царапается.

— Ты вроде взрослый человек, Эверс, и вместе с тем — настоящий младенец. Между растениями много места, так как в поисках воды их корни тянутся вглубь очень далеко. А к тому же, если бы тебе приходилось вести такую жестокую борьбу за существование, и ты бы стал колючим. Но не таким красивым. Погляди на эти цветы — прямо в глазах рябит, такие они яркие.

И действительно, в отличие от блеклых пастельных красок английского сада здесь преобладали ярко-розовые, пылающе-красные и горячие желтые цвета. Этим утром все деревья и кустарники, каждый кактус были окружены зонтиками цветов, они как будто манили к себе пчел, восклицая: сюда! Ко мне! Отведайте моего сока! Я подумал: будут ли цветы на похоронах Барнса такими же яркими и полными жизни?

— Ты знаешь, сегодня утром умер Барнс, — сказал я.

— Знаю. Я проснулась часа в четыре, и мне показалось, что я что-то почувствовала. Я подумала о нем с каким-то облегчением. Слава Богу, что все кончилось. Я снова заснула, а потом, когда встала, услышала об этом по радио.

— Я думал, ты будешь переживать.

— О да, я переживала. Но по-настоящему я переживала раньше — шесть месяцев назад, когда он заявил, что не может пообедать со мной, а когда я спросила: может быть, встретимся в другой день, он ответил: может быть, в течение года. Я подумала тогда: ах ты, паршивый сукин сын! Ты распинался передо мной, строил планы, как мы построим дом в горах, будем вместе писать книги, а я буду писать картины. Все это было так красиво, мне это нравилось, и я не испытывала угрызений совести, что он готов бросить свою жену и детей. Я любила его и могу поклясться, он тоже любил меня. Он так просто разорвал эту красивую картину, как будто все это ничего не значило для него.

— А мне показалось, когда мы встретились на гонках, что ты переживаешь за него.

— Конечно, я волновалась. Все были потрясены. Ты знаешь, я действительно хотела, чтобы Барнс попал под автобус или что-нибудь в этом роде. А когда с ним стряслось такое… Ах, не будем, Форрест, поговорим лучше о чем-нибудь другом. Я рада, что он умер сегодня утром, потому что он так страдал, а ведь все равно уже был не жилец, и слава Богу, что это кончилось. И все же мне так жаль, что он умер. Лучше бы мне вообще не встречать его. Но я уже оплакала Барнса, мне кажется, что он умер неделю назад. Все знали, что он умирает. Нет, давай сменим пластинку. Расскажи, что приключилось с тобой. — Она остановилась и повернулась ко мне.