Чтение онлайн

Сомин с трудом разогнул колени, встал и, прихрамывая на обе ноги, пошел к дороге:

– Подъем, товарищи! Отдохнули.

Матросы на ходу докуривали цигарки, обжигая пальцы остатками драгоценной махорки.

– Подкладывай ветки под колеса. А ну, взяли! Р-раз, еще раз!

Заливая толкающих грязью, бешено буксовало заднее колесо. Взвизгивал, фыркал и снова глохнул мотор. Над Кабардинским перевалом таяла новогодняя ночь. Обычная ночь, без всяких подвигов.

Возвращаясь на рассвете, Сомин зашел по дороге в санчасть. Ноги болели так, что он был не в состоянии дойти до своего подразделения. Санчасть помещалась в самой станице, во второй избе от угла, рядом со штабом. Войдя, Сомин увидел Людмилу, которая выделялась среди всех окружающих бодрым и опрятным видом.

– Ты что такой хмурый, Володька? Опять всю ночь таскал машины?

– Ага! И потом ноги очень болят. С Новым годом тебя! Юра здесь?

– А я забыла, что Новый год. Вот жизнь!

– Юра здесь, Людмила?

– Какой Юра?

– Ты что - спьяна или спросонок? Старший военфельдшер, твой начальник.

– Нет больше старшего военфельдшера. Добился-таки своего. Вчера была целая катавасия. Немцы просочились в балку Железную, и Юра там был, как на грех. Собрали с Клычковым каких-то солдат и ударили в штыки. Представляешь?
– Она подала Сомину горячую кружку и два куска сахару. Скидай шинель. Погрейся.

– Ну, и дальше? Бодров что-то говорил на этот счет.

– По штату положен в полку командир взвода автоматчиков. Так представляешь, после этого случая Горич упросил капитана третьего ранга назначить его на эту должность.

– А санчасть? Что-то ты заливаешь, Людмила. Не знал за тобой этой способности.

– Ты пей и молчи. Я еще налью. В полковой санчасти положены два врача, сестра и санинструкторы. Скоро приедет к нам доктор. А Юра посмотришь, так и закрепится строевым командиром. Клычкова взял себе помкомвзводом.

– Комедия!
– отозвался из-за стола матрос, который зачем-то пришел в санчасть и тоже остался пить чай.
– А ты что ж, Людмила, не идешь командиром батареи?

Сомин засмеялся:

– Она уже была. Помнишь, как ты подавала команду по самолету?

– И не хуже тебя. Скидай сапоги! Что у тебя с ногами? Вот приедет новый доктор, уйду отсюда непременно.

Сомин поморщился, снимая сапог:

– Ч-черт, болит! Куда ж ты уйдешь? В разведку?

– Почему обязательно в разведку? К тебе, дураку, пойду самолеты сбивать.
– Она нетерпеливо дернула мокрую портянку и ахнула:

– Володенька, милый, как же ты ходишь?

Нога была покрыта громадными нарывами. Некоторые уже лопнули. Гной смешался с грязью, которая натекла через голенища во время ночной работы. Потянуло запахом падали. Людмила, намочив кусок марли в перекиси водорода, принялась счищать гнойные корки:

– Это от грязи, от сырости. Ты уже не первый такой приходишь. Подожди! Сейчас смажу иодом.

Когда перевязка была закончена, Людмила дала Сомину новые байковые портянки, свои должно быть. А вонючие, пропитанные гноем бросила в ведро:

– Я постираю.

Вымыв руки, она уселась на колченогой лавке рядом с Соминым. Народ разошелся. На носилках храпел санитар. Он не проснулся бы, разорвись рядом одна из тех мин, что немцы спускали в геленджикскую бухту.

– Ты ничего не знаешь об Андрее?
– спросила Людмила.

– На, читай.

Она схватила письмо, как кошка мышь. Сомин следил за выражением ее лица. Сначала Людмила краснела, беззвучно шевеля губами, потом кровь отхлынула от ее лица, а в глазах заиграли знакомые Сомину бешеные огоньки.

Людмила дочитала письмо, и раньше, чем Сомин успел помешать ей, швырнула его в печку, но тут же вскочила и, выхватив из огня листок, загасила ладонью загоревшийся угол. Она еще раз прочла письмо, аккуратно сложила его и вернула Сомину. Теперь ее глаза уже не метали молнии. Она просто плакала.

– Я знала, мне Палочкин говорил про какую-то Марину. А мне он ни строчки... Даже привета не передал.

Сомин пытался ее утешить:

– Так он же передал, вот читай: "Всем, кого видишь в части, передавай привет от меня, без различия рангов и званий..." Значит и тебе!

– Спрячь это письмо, чтоб я его не видела! Пусть целуется со своей образованной Мариной!

Сомину было и смешно и грустно. "Баба - есть баба", - как говорит Бодров. Он взял платок Людмилы и вытер слезы, бежавшие по ее щекам.

– Ну зачем ему целоваться с той врачихой? Она, наверно, некрасивая совсем, во всяком случае, не такая, как ты. Ты же красивее всех!

Сказав эту фразу, он усомнился в своей искренности, и вдруг внезапная мысль озарила его уставшее сознание, как артиллерийская вспышка: "Марина Константиновна! Отца Маринки зовут Константин Константинович. Это - она, моя Маринка, которая на самом деле красивее всех!"

Теперь Сомин перечитывал письмо новыми глазами: "Нет, этого не может быть. Когда началась война, Маринка перешла на третий курс. Что же, она за год стала врачом?" - Сомин не знал об ускоренных выпусках военного времени.
– "Но судя по тому, что пишет о ней Земсков, очень похоже на Маринку. Конечно, она в него влюбится. Можно ли не полюбить Андрея?"

– Как ты думаешь, Людмила, может девушка не полюбить Андрея, если хорошо его узнает?
– Он совсем забыл, что Людмила тоже заинтересованное лицо в этой странной истории. Людмиле было так грустно, что она не ответила на вопрос. Сомин надел свою мокрую шинель и, прихрамывая, побрел в подразделение. Он миновал последние домики. Один из них прямое попадание снаряда разметало до основания. В Шапсугской не осталось ни одного человека из местных жителей, зато военных можно было встретить сколько угодно.

По дороге двигалась к передовой рота пехотинцев. Волоча по грязи ноги в спустившихся обмотках, солдаты ковыляли вразброд, держа винтовки как попало. Некоторые опирались на палки. Их безразличные, обреченные лица напомнили Сомину первые дни отступления за Доном. "Наверно, и у меня такой же вид", - подумал Сомин. Он затянул потуже ремень, сдвинул назад дареный земсковский парабеллум, расправил складки шинели и пошел уверенным твердым шагом. Лейтенант азербайджанец, который выглядел не лучше своих бойцов, посмотрел на Сомина и тоже подтянул ремень:

– Ножку давай!
– выкрикнул он тоненьким голоском.
– Шире шаг! Раз-два - левой!

Колонна зашагала быстрее. Лейтенант подошел к Сомину:

– Моряк, закурить найдется?

Сомин вывернул карман наизнанку. Махорочной пыли набралось на одну самокрутку. Свернули две малокалиберных.

– Очень устал солдат, понимаешь? Совсем больной!
– сказал лейтенант, покачивая головой.

Сомин дружески хлопнул его по плечу:

– Ничего, лейтенант. Солдаты хорошие, крепкие. Трудней бывало. Правда?