Чтение онлайн

– Мой отец - главный хирург нашей армии. Вы его видели, Андрей.

Впервые Земсков назвал ее не мысленно, а в глаза просто по имени, и она немедленно ответила ему тем же. Земсков не мог этого не заметить. Только что проведенная черта снова исчезла. Этот пустяк взволновал его. Ночью, наедине с женщиной, которая не могла не нравиться, он почувствовал себя уже чем-то связанным с ней и внутренне радовался своему мнимому освобождению от той любви, которая пришла сама, как прилетает непрошенный снаряд.

Марина помогла ему вернуться к прерванной теме:

– Вы говорили о надежной душе Ванины Ванини, а я спросила, нашли ли вы для себя "надежную душу?" - Она сняла белую шапочку, встряхнула светлыми волосами, словно освобождаясь от своих мыслей.

– Не многим удается найти ее, - неопределенно ответил Земсков.

– Вы хотите сказать, что нашли?
– Марина чуть наклонилась вперед через столик, и Земсков почувствовал на своем лбу прикосновение ее легких волос.

Сейчас он схватит ее за плечи, пригнет к себе, поцелует. И она ответит на поцелуй. Оба они понимали это. Еще мгновенье, и он сказал бы: "Да, нашел - тебя!"

Земсков не мог бы объяснить, что удержало его тогда от этого порыва. Может быть, где-то на самом краю сознания возникла перед его мысленным взором бурливая речка Курджипс и девушка, которая вырвалась у него из рук, когда он хотел перенести ее через поток.

Андрей поднялся с табуретки. В то же мгновенье, возможно, долей секунды раньше, поднялась Марина.

– Счастлив будет тот, кто найдет вас, Марина. Или, может быть, уже нашел?

Она постояла, глядя на него снизу вверх, сквозь сеточку разлетевшихся волос, потом надела свою полотняную шапочку:

– Идите, Андрей. Уже очень поздно. Хорошо, что мы поговорили сегодня. И мы еще не раз будем говорить... о литературе. Погодите! Я вам скажу еще кое-что. Год назад я прогнала глупого мальчишку в военной форме. А я была для него, наверно, той самой "надежной душой". Я не знаю, жив ли он, но я буду его искать, хотя, может быть, я ему уже не нужна.

– Этого не может быть!

– Все может быть, Андрей. А теперь - спокойной ночи!

Когда он, крадучись, пробирался к своей койке, костыль зацепился за что-то и с грохотом упал на пол.

– Ты что бродишь?
– сонно спросил Литинский.

– А! Ты не спишь?
– обрадовался Андрей и сел к нему на койку.

– Разбудил, чертяка! Давай за это закурить.

– Тогда пошли из палаты!

На холодной лестничной площадке лампочка не горела, поэтому маскировочная штора была поднята. Где-то очень далеко немецкий самолет бросил осветительную ракету.

– Бомбанут в конце концов этот госпиталь, - зевая заметил Литинский.

– Возможно.

– А что, кино завтра будет?

– Говорят, привезли.

Папироса Земскова догорела до бумаги. Разговор как будто тоже был исчерпан. Уже в коридоре Земсков спросил:

– Ты, кажется, утром упомянул о Людмиле из нашей части. Откуда ты ее знаешь?
– мысленно он выругал себя за этот вопрос, который хотел задать с самого утра.

– Людмила? Славная дивчина, - ответил Литинский.
– Меня с ней познакомил в Сочи мой комбат, капитан Перецвет.

"Вот о ком говорил Рощин", - понял Земсков. Он спросил как можно равнодушнее:

– Что еще за Перецвет?

– Хороший парень, только в людях не разбирается. Девушка держит себя смело, без жеманства, ну он и решил, что здесь будет блицкриг, а вышел блицкриг в полном смысле, как у Гитлера.

– Как это понять?

– Очень просто. Провозился месяц без малейшего тактического успеха. У нее, наверно, кто-то есть, а размениваться не хочет. Там еще подвизался на правах старого знакомого адъютант генерала Назаренко, забыл, как его звать. Тоже погорел, как швед под Полтавой. Так что ты лучше не пробуй.

Г Л А В А X

ШАПСУГСКАЯ ГРЯЗЬ

1. "ЧП"

У капитана 3 ранга Арсеньева давно не было такого скверного настроения, как в тот день, когда произошла история с Косотрубом. Утро началось с доклада нового полкового врача: "В дивизионах и в управлении полка девять случаев инфекционной желтухи. Еще четверо бойцов пришли с такими нарывами, что хоть в госпиталь отправляй. Не хватает медикаментов, ваты, марли". Во всем этом капитан медицинской службы, конечно, виноват не был, и тем не менее Арсеньев на него рассердился. Этот глубоко штатский человек раздражал Арсеньева всем своим видом: на спине и на животе шинель вздута безобразными пузырями, ремень болтается (придирчивый старшина смог бы раза четыре повернуть пряжку в кулаке), шапка всегда сдвинута на сторону, длинные руки не находят себе места. Подобрали доктора в гвардейскую часть!

– Плохо лечите, раз много больных!
– сказал Арсеньев. Он знал, что врач день-деньской находится в дивизионах, безуспешно сражаясь за чистоту. Несколько раз приходилось даже отменять его распоряжения, когда не в меру ретивый доктор браковал обед. Правда, после этого всегда появлялось несколько больных, но не оставлять же целый дивизион голодным из-за того, что солонина посерела?

Доктора сменил командир третьего дивизиона Пономарев.

– Моторы двух боевых машин неисправны. Ремонтировать на месте невозможно.

– Какое ваше решение?
– спросил Арсеньев.

– Надо бы их отправить в мастерские опергруппы, - виновато попросил комдив.

– В Сочи? За двести пятьдесят километров? Запрещаю. Установить на ОП и стрелять по мере надобности. Передвигать на буксире. Прибудут запчасти отремонтируем.

Отправив Пономарева, Арсеньев пошел в дивизион Николаева. Здесь кому-то пришло в голову использовать старый способ пополнения продовольствия - глушить взрывчаткой рыбу в реке Абин. Командира полка рассердило не только нарушение приказа, но и глупость "рыболовов". Разве не ясно, что в быстрой горной речке вода унесет оглушенную рыбу раньше, чем она всплывет вверх брюхом на поверхность?

"Что происходит с полком?
– в сотый раз спрашивал себя Арсеньев. Может быть, действительно нельзя было разбавлять наш Краснознаменный морской дивизион новыми людьми? Нет - можно было. Бои под Шаумяном и Гойтхом, переход первого дивизиона через Лысую гору доказывают, что боеспособность не понизилась. Трудно здесь, в Шапсугской, - голодно, грязно, холодно, но разве "кораблю в степи" было легче? Может быть, я сам не дорос до командира полка?
– думал Арсеньев. Откинув ложную скромность, он признавался себе, что и это неправда.
– Неужели все дело в отсутствии Яновского?"