Чтение онлайн

— Они не выдержат огня, — сказал он. — Мароны — мастера засад и партизанской войны, но они не станут держать строй и биться в открытую ни с регулярными войсками, ни даже с ополчением. Если город атакуют, они уйдут в горы.

Той ночью мы спали в лагере с батальоном ополчения и доложили о том, что произошло. Тарп торжественно кивнул и согласился серьезно отнестись к тому, что скажут мароны. Он привез с собой и пару членов ассамблеи, чтобы те представляли парламент острова в Кингстоне, и они, казалось, тоже были склонны к компромиссу. А вот полковник Галлимор — нет. Он был другом капитана Краскелла и хотел устроить Трелони-Тауну показательную порку.

— Скажу вам откровенно, господа, — произнес он, когда мы сидели у костра под стрекот ночных насекомых, — я жду лишь повода, чтобы раз и навсегда вычистить это осиное гнездо.

— Вы будете следовать приказам, полковник, — нахмурившись, сказал Тарп. — Я здесь представляю короля, а не вы!

— Я прекрасно это знаю, сэр, — с усмешкой ответил Галлимор. — Более чем прекрасно.

Назавтра небольшая делегация во главе с кустосом Тарпом и майором Джоном Джеймсом въехала в Трелони-Таун. С ними были полковник Галлимор, два члена ассамблеи и, разумеется, я. Если бы я мог от этого уклониться, я бы так и сделал, ибо все еще боялся, что Вернон Хьюз проболтается. Но любой намек на то, что я пытаюсь уклониться, сочли бы за трусость, поскольку Тарп решил оставить войска в миле от города, в боевом порядке, с примкнутыми штыками и мушкетами, заряженными боевыми патронами. Таким образом, мароны не чувствовали бы слишком явной угрозы, но за любой вред, причиненный делегации, последовало бы скорое возмездие. Правда, мы, члены делегации, этого бы уже не увидели, верно? Ибо были бы мертвы.

На этот раз радостной толпы, встречающей майора Джеймса, не было. Женщины и дети были далеко, спрятаны в горах, а вооруженные мужчины стояли небольшими группами там, где им было удобнее всего защищать город от нападения. Более крупный отряд был оставлен в резерве в Олд-Тауне, за узким проходом в холмах, а другие были расставлены на возвышенностях с видом на Нью-Таун. Галлимор с большим усердием указывал нам на все эти приготовления, смеясь над ними с напускной и неестественной веселостью. Но сам Веллингтон не смог бы расположить воинов-маронов с большей выгодой.

Круг стульев, однако, все еще был на месте, а посредине стоял стол с едой и напитками — жест гостеприимства. Монтегю тоже был там, ожидая со своими последователями. Но когда мы спешились и пошли к ним, один из членов ассамблеи как вкопанный остановился и картинно указал на Вернона Хьюза, стоявшего рядом с Монтегю.

— Мистер Тарп! Полковник! — произнес он, выплевывая слова, как яд. — Этот человек — Вернон Хьюз, аболиционист. У меня есть ордер на его арест по обвинению в краже рабов из моих поместий! Кроме того, он…

— Как можно украсть живого человека? — вскричал Хьюз. — Это, скорее, освобождение.

— Клянусь Богом! — сказал член ассамблеи и выхватил из-за пояса пистолет. Он взвел курок и нацелился в голову Хьюзу. — Ты, гнусный предатель своего рода!

Что ж, вот человек, который знал мистера Хьюза, и сомнений тут быть не могло. Я не мог не согласиться с ним, но время было неподходящее.

— Убери, дурак! — сказал я. — Разве не видишь, в каком мы положении? Оглянись.

Несколько десятков мушкетов были нацелены на нас с близкого расстояния, и в воздухе повисло смертельное напряжение. Один выстрел — и начнется война. Скрепя сердце он убрал пистолет, и мы все сели.

В тех долгих, напряженных переговорах было мало формальностей и еще меньше уважения, и огромное недоверие с обеих сторон. По крайней мере, так было вначале. Без постоянных дипломатических усилий майора Джеймса ничего бы вообще не вышло. Но он вновь доказал, что является мастером слова, и через несколько часов мы согласовали список обид маронов, который должен был быть представлен Ассамблее на ее заседании 3 августа.

В конечном счете, все, чего они хотели, — это символическая компенсация в десять фунтов за порку Мочо и несколько квадратных миль земли для себя на большом, все еще малонаселенном острове. Не то чтобы они просили еженедельно поставлять им белых девственниц. Тарп улыбался, два члена ассамблеи улыбались, и старый Монтегю улыбался. Вернон Хьюз и полковник Галлимор — нет, но это было неудивительно.

И вот, когда соглашение было уже почти в руках, все рухнуло, словно налетевший шквал. Единственным нерешенным вопросом оставалась выплата Мочо, который настаивал на наличных. Тарп сказал, что это невозможно и что может быть выписан лишь вексель, подлежащий оплате в Монтего-Бей. Неудивительно, что Мочо не горел желанием приближаться к Монтего-Бей, и дело начало принимать дурной оборот. Как бы безумно это ни звучало, этот пустяк, казалось, вот-вот все разрушит, и люди уже потихоньку тянулись к оружию.

— Джентльмены, — сказал я, — неужели мы не можем собрать эту сумму между собой?

Я снял шляпу и выложил в нее золото и серебро из собственного кармана.

— Вот три гинеи, — сказал я и пошел от одного к другому.

Все внесли свою лепту с большей или меньшей любезностью, и Мочо ухмыльнулся… и тут Галлимор все испортил. Когда я подошел к нему, он встал и с большим пафосом разорвал несколько пистолетных патронов, извлекая пули.

— Вот! — громко произнес он. — Вот единственная монета, которую я дам на такое дело!

Он швырнул свинцовые пули в мою шляпу и щелкнул пальцами в сторону Мочо. Оскорбление было гнусным и безмерно глупым. Со стороны маронов донесся гневный рев, Мочо вскочил с дикими, вытаращенными глазами и выхватил свою абордажную саблю, и вокруг нас защелкали курки мушкетов — это снайперы-мароны брали нас на прицел.

— Нет! — крикнул Мочо, сверкнув глазами на своих соратников. — Он мой!

И он бросился на Галлимора, который выхватил свою шпагу и едва отразил первый удар Мочо. Лязг! Скрежет! Клинки встретились, с лезвий посыпались искры. Галлимор отшатнулся, с вытаращенными глазами и весь в поту, защищаясь лишь инстинктивно, пока Мочо наступал. Галлимор был неуклюж и медлителен, а Мочо порхал, как учитель танцев. Галлимору было не победить, но я не мог позволить ему получить по заслугам. Не тогда, когда Тарп и два члена ассамблеи уже выхватили огнестрельное оружие (один из них даже вытащил из-под сюртука треклятый карабин вдобавок к паре пистолетов), а пальцы уже застыли на спусковых крючках. Один выстрел вызвал бы ответный огонь из сотни мушкетов, и нас разнесло бы в клочья.

Но при всем моем глубоком раздражении от того, что меня считали наемным громилой, бывали времена, когда я благословлял свой рост и чудовищную силу, и это был один из таких моментов. И вот я проскочил между двумя мужчинами с их смертоносными клинками и схватил стол, уставленный едой. Он был из толстого дуба, и немногие смогли бы его сдвинуть, но я вздернул его вверх, разбрасывая фрукты, мясо и рыбу во все стороны, развернул и сунул один конец между фехтовальщиками. Хрясь! Бум! Дерево приняло на себя пару ударов, и я увидел безумные глаза Мочо, уставившиеся на меня, когда я швырнул эту треклятую штуковину прямо на него.

Он рухнул, накрытый столом, а его руки и ноги торчали по бокам. Он был оглушен, но жив. Задыхаясь, я выпрямился и оглядел лица вокруг: и белые, и черные. Наступил миг жуткой тишины, когда все могло пойти в любую сторону. Ибо никто еще не опустил оружия. И тут Джон Джеймс обнял меня и разразился громогласным хохотом.

— Вот это парень! — сказал он. — Вот так я в молодости драки разнимал!

Он снова рассмеялся и повернул меня лицом к ближайшей группе маронов. И, поверите ли, он представил меня им, словно антрепренер, заставляющий партер кричать «браво» примадонне в опере. Ей-богу, смелости ему было не занимать, этому человеку, и как же мароны его за это любили! Раздался оглушительный взрыв хохота, и день был спасен.