Чтение онлайн

— Знаешь, почему я сижу в этой комнате, Коллинз? — спросила она.

— Нет, миледи.

— Потому что мой дом осквернен. Он изгажен. Все придется выбросить, чего бы это ни стоило. Ничто больше не доставляет мне радости. Но эта комната, которая никогда не была моей, не тревожит меня.

— Да, миледи.

— Ах, сядь, Коллинз, — раздраженно бросила леди Сара, желая с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. Даже с этим созданием. Она указала на второе кресло, стоявшее напротив.

— Да, миледи, — сказала крупная женщина и опустилась в кресло. Она устала после ночи тяжелой работы, и напряженная сосредоточенность госпожи ее тревожила. Она поежилась в кресле, нервничая перед безжалостным умом, с которым столкнулась.

— Ты и вправду отлично справилась, Коллинз.

— Благодарю вас, миледи.

— Я намерена держать тебя на службе до конца своих дней. Более того, я намерена платить тебе жалованье, которое ты найдешь чрезвычайно щедрым.

— Да благословит вас Господь, миледи!

— Сомневаюсь, что он это сделает!

— Как скажете, миледи.

— Ты меня понимаешь, Коллинз?

— Миледи?

— Ты понимаешь весь смысл моего предложения?

— Э-э… нет, миледи.

— Я объясню. Теперь тебе известны тайны, которые, как ты можешь полагать, дают тебе власть надо мной.

— Никогда, миледи!

— Думаешь? В таком случае ты на редкость глупая женщина. Но слушай меня. Ты убила моего сына. Ты сбросила его в Темзу. Уверяю тебя, если это выйдет наружу, ты отправишься на виселицу, а я останусь на свободе.

— Но…

— А! Ты говоришь «но»?

— Нет, миледи!

— Хорошо! Тогда ты должна уяснить, что закон — это то, что я подчиняю своей воле.

— Да, миледи.

— Так что никогда не думай, Коллинз, что ты мне неподвластна, иначе я избавлюсь от тебя во всех смыслах этого слова.

— Да, миледи.

— Но если ты будешь служить мне верой и правдой, то это может принести тебе немалую выгоду. Ты меня впечатлила, Коллинз! Прошлой ночью ты проявила находчивость и отвагу, на которые не был способен никто другой из моей прислуги. Возможно, еще настанет время, когда мне понадобятся твои таланты.

— Можете полностью на меня положиться, миледи, — сказала миссис Коллинз, которая умела распознавать огромный кнут и очень жирный пряник не хуже всякого другого.

— Хорошо, — сказала леди Сара. — Тогда начни с того, что позови моего дворецкого и сообщи ему, что я велю уложить мои вещи на месяц. Пусть найдет мне комнаты в лучшем отеле города. Кроме того, пусть организует мне просмотр планов и проектов для полного обновления обстановки этого дома. Я уезжаю сегодня и не вернусь, пока работы не будут завершены. Скажи ему, что на деньги скупиться не следует.

— Да, миледи.

Но расчет леди Сары управиться с полной переделкой и обновлением дома за один месяц пал жертвой вечной борьбы человечества с декораторами интерьеров. Таким образом, лишь в феврале следующего года преображенный дом стал для нее приемлем. К тому времени ей почти удалось забыть о визите Виктора, и ее жизнь вернулась в привычное русло погони за удовольствиями. К марту она снова стала прежней, и все ее друзья поздравляли ее с элегантностью ее дома и умоляли сказать, кто выполнял работу, дабы они могли последовать ее примеру.

Поэтому письмо, которое дворецкий принес на серебряном подносе в ее личную гостиную в субботу утром, 16 мая, стало для нее ударом. Но удар обрушился не сразу. Сначала она узнала почерк и ямайский почтовый штемпель и с удовольствием улыбнулась. Сара Койнвуд была почти искренне привязана к сестрам Стюарт — настолько, насколько вообще была на это способна.

Три года назад они были в Лондоне со своими мужьями, которых знал ее собственный супруг, сэр Генри. Мужья были сущим отребьем: худшие образчики колониальных плантаторов. Но девушки были прекрасны и так открыто брали пример с леди Сары, так безоговорочно обращались к ней за советом, что не могли ей не нравиться. И уж конечно, их мнение о ней самой было близко к обожанию, ибо она жила той самой жизнью, о которой они могли лишь мечтать на своем вонючем, гниющем болотце, именуемом островом, в окружении грязных рабов, ядовитых гадов и жутких лихорадок.

Итак, леди Сара улыбнулась, почти как мать улыбнулась бы, получив письмо от дочерей. Но не успела она дочитать и до середины, как кровь отхлынула от ее лица, и она вскочила на ноги.

— Коллинз! — закричала она и, распахнув дверь, выбежала и безумно, опасно перегнулась через перила лестницы, крича вниз, в сторону комнаты для прислуги: — Коллинз! Иди сюда, сию же минуту!

Крупная женщина, подобрав юбки, затопала вверх по лестнице со всей возможной скоростью; ее плоское лицо с тревогой было обращено к госпоже.

— Сюда! — рявкнула леди Сара, входя в свою гостиную и с грохотом, от которого содрогнулся дом, захлопнув дверь перед носом у дворецкого.

— Чтоб эту стерву черти побрали! — пробормотал дворецкий себе под нос. — И спаси нас всех Господь!

Примерно те же мысли были и у остальных слуг леди Сары, так что никто из них не понял, что этот конкретный приступ ярости был совершенно из ряда вон выходящим.

— Это он! — произнесла леди Сара. — Джейкоб Флетчер, он на Ямайке!

— Флетчер? — переспросила миссис Коллинз. — Тот, что бросил нас гореть, когда полыхал дом на Мейз-Хилл?

— Он самый! — ответила леди Сара, и обе женщины объединились в своей ненависти. — Мы поедем вместе. Ты и я, Коллинз. Мы сами разберемся с мистером Флетчером. Я могла бы повесить его по закону, но я предпочитаю этого не делать.

Она выплевывала слова в маниакальной ярости. Пережитое за последние месяцы оставило шрамы на ее душе. Шрамы более глубокие и долговечные, чем она думала. В ее крови таилась предрасположенность к безумию, и крайние проявления ее настроений были опасны и пугающи.

Она испугала даже Мэгги Коллинз, которая в одиночестве посреди темной Темзы посмеивалась, раздевая Виктора Койнвуда догола, и которая и бровью не повела, баюкая белое обмякшее тело с широко открытыми глазами, прежде чем сбросить его за борт. Она даже поцеловала его на прощание и позволила себе ряд других вольностей с телом. Тем не менее, она была встревожена леди Сарой Койнвуд, чьи прелестные черты в тот миг исказились до абсолютного уродства.

— Слушай внимательно, Коллинз, — сказала она, — вот что мы сделаем…

С марта по июль 1795 года мои дела на Ямайке неслись вперед, как курьерский локомотив, в топку которого сам дьявол подбрасывал угля. Я зарабатывал деньги с бешеной скоростью и, более того, становился человеком со значением среди плантаторов и торговцев Ямайки. Мне даже предложили чин в ополчении (и сразу капитана, а не какого-нибудь там прапорщика или лейтенанта!), и, хотя это было бы полезно для дел, я был вынужден отказаться от этой чести, так как опасался оказаться в обществе офицеров регулярных войск.