Чтение онлайн

Сказать по правде, я был благодарен, потому что мне не понравились замечания Грина о майоре Джордане и его дуэлях. Я не трус и тысячу раз в своей жизни стоял под огнем, по большей части неохотно, это правда, но если надо — значит надо, и это не больше, чем то, что приходится делать тысячам бедолаг в красных мундирах или синих куртках.

Но я не люблю дуэли, потому что, когда дата назначена, тебе предстоят дни ожидания в полной уверенности, что тебя ждет пуля. Более того, мои габариты — сплошной недостаток, поскольку в меня легче попасть. И превыше всего, дуэль — это риск погибнуть из-за чьей-то идеи об уязвленной чести, которая и двух пенсов не стоит, и я заявляю, что дуэли — прекрасная вещь для французов, обезьян и треклятых дураков, но не для меня.

Итак, когда два фургона «Ли и Босуэлл» отъезжали от плантации Поуис, я поздравлял себя с тем, что провел время в лучшем из всех развлечений и договорился с Грином о составлении бумаг у юриста в Монтего-Бей (он было воспротивился и хотел, чтобы я приехал в Кингстон, но я на это не пошел, учитывая стоявшие в гавани корабли флота). Что до сестер Стюарт, я решил, что огонь горел жарко и быстро погас. И, конечно, я поздравлял себя с тем, что дуэли с майором Джорданом не будет — покуда Грин держит язык за зубами.

Он и держал. У меня не было проблем с майором. Я встретил его вскоре после этого, и он оказался вполне приличным малым, типичным плантатором, хотя вспыльчивость в нем угадывалась по тому, как он поносил и свой персонал, и рабов.

И так пролетели хлопотные месяцы, один из золотых и счастливых периодов моей жизни. С декабря 1794 года, когда я встретил сестер Стюарт, и до июня 95-го я полностью посвятил себя делам. Я колесил по острову в качестве исполняющего делами управляющего плантациями от Грина и развил множество побочных торговых операций.

Я греб деньги лопатой, и единственное, что меня беспокоило, — это то, насколько известным я становился на острове. Всегда существовала возможность, что меня опознают как Джейкоба Флетчера, беглеца от правосудия. Но я не собирался уходить в тень, когда день ото дня мои дела шли все лучше и лучше. Это просто не в моем характере.

На самом деле, за все время, что я был на Ямайке, никто так и не донес на меня властям, хотя, подозреваю, некоторые догадывались. В конце концов, колонисты получали газеты из Англии, мои похождения были широко освещены, а меня чертовски легко описать и заметить. Таким образом, две угрозы, которые я осознавал, обошли меня стороной, в то время как другая угроза, о которой я забыл, уже летела ко мне через море. Если бы мне дали выбор, я, право, предпочел бы испытать удачу против майора Джордана или предстать перед адмиралтейским судом в Англии.

«С первого же взгляда мы узнали в нем знакомые черты, но не могли припомнить, где его видели, ибо встречали сэра Генри Койнвуда лишь однажды, когда он был глубоко нездоров. Более того, обстоятельства были совершенно иными. Лишь на следующий день мы все вспомнили».

(Из письма от четверга, 27 февраля 1795 года, от миссис Элис Поуис и миссис Пейшенс Джордан с плантации Поуис, Корнуолл, Ямайка, к леди Саре Койнвуд, Далидж-сквер, 10, Лондон).

*

Как только чрезвычайно энергичный мистер Босуэлл покинул плантацию, а надоедливый мистер Грин был отправлен восвояси, сестры Стюарт подошли к своему письменному столу в гостиной, теперь жаркой и темной, затененной от кипящего солнца снаружи. Одна из них (кто бы мог сказать, которая?) взяла перо, в то время как другая обмахивала их обеих, чтобы хоть как-то глотнуть воздуха в неподвижности комнаты. Они были возбуждены открытием великой тайны и желанием поведать ее той, кем безмерно восхищались.

— Как же они похожи! — сказала одна. — Флетчер и он.

— И вправду, — сказала другая.

— Значит, решено. Мы больше не увидимся с Флетчером. Она разгневается.

— После всего, что мы прочли в лондонских газетах.

— Что она скажет?

— Что она сделает?

— И вправду!

Когда письмо было написано, его с такой скоростью, на какую только были способны верный раб и добрый конь, доставили на почту в Кингстон. На следующий день, с почтовым штемпелем от 28 февраля, оно попало на борт корабля, идущего в Англию. Судно «Амелия Джейн Смит» под командованием капитана Игнатиуса Боттомли, державшее курс на Грейвсенд, снялось с якоря и вышло из гавани Кингстона три дня спустя, во вторник, 3 марта. Путь «Амелии Джейн Смит» занял долгих семьдесят два дня, и она бросила якорь в Грейвсенде в четверг, 14 мая 1795 года. Там она выгрузила свой груз и почтовый мешок с письмами, среди которых было одно для леди Сары Койнвуд. Два дня письмо добиралось из Грейвсенда на Далидж-сквер и прибыло туда в субботу, 16 мая 1795 года.

Но пока письмо плыло через Атлантику, в доме номер десять на Далидж-сквер многое успело произойти.

Потребовались месяцы, чтобы потрясение от визита Виктора Койнвуда улеглось. Кухарка поправилась, и ее раны были умащены золотом. Расселас тоже наконец перестал истекать кровью и стал солидным пенсионером леди Сары, которая более не могла выносить его присутствия в доме, но запечатала ему уста щедрым ежеквартальным содержанием, предупредив, что оно прекратится в тот же миг, как только причина его шрамов станет достоянием гласности. Так он открыл кофейню в Ковент-Гардене и весьма преуспел, но не так, как преуспела миссис Мэгги Коллинз.

Когда ранним утром в воскресенье, 24 августа, миссис Коллинз в одиночестве вернулась в кухаркином кабриолете, у въезда на конюшенный двор ее уже ждал кучер с приказом немедленно явиться к миледи в библиотеку — библиотеку сэра Генри, как звала ее прислуга, ибо это всегда была его любимая комната.

Миссис Коллинз постучала в дверь, и ее тотчас впустили. Она была потрясена видом миледи: ужас еще не отпустил ее, и она сидела в огромном кожаном кресле с высокой спинкой, все еще в ночном халате, с непричесанными волосами. У ее локтя стояли графин с бренди и стакан.

— Коллинз! — произнесла она, не сводя глаз с вошедшей. — Все сделано?

— Сделано, миледи, — ответила миссис Коллинз. Поверх платья на ней было мужское пальто, перепачканное грязью и промокшее.

— В реку? — спросила леди Сара.

— Да, — сказала миссис Коллинз, — как вы приказали, миледи.

— Ты выполнила все мои приказания?

— Да, миледи. Раздела его до нитки и скинула, голого, каким он был в день, когда… — Она осеклась, вспомнив.

— Каким он был в день свое го рождения! — продолжила Сара Койнвуд и пожала плечами, словно Пилат, умывающий руки. — У тебя есть дети, Коллинз? — спросила она.

— Были, миледи.

— Хм, — промычала миледи, нисколько не интересуясь личным горем своей служанки. — Неважно, — сказала она. — Одежду ты сожгла?

— Да, миледи, и вещи его вслед за ним в реку выкинула: нож и прочее.

— Да, — с содроганием произнесла леди Сара. — Не сомневаюсь, что так и сделала. — Она оглядела комнату с ее рядами книг в одинаковых красных, зеленых и золотых переплетах, сделанных по вкусу ее мужа. Она посмотрела на изящную патентованную мебель: стулья, что раскладывались в стремянку, чтобы достать до верхних полок, раздвижной письменный стол для фолиантов. Он любил такие вещи, старое чудовище.