Чтение онлайн

Позже леди Сара снова взглянула на список и отложила перо. Теперь список выглядел так:

Флетчер

Книготорговец Тейлор (и жена)

10

Как только я уладил дела с Люсиндой, жизнь пошла на лад просто чудесно. На людях она продолжала скользить по дому с задранным носом и смотреть на меня свысока. Она всегда обращалась ко мне «сэр» или «лейтенант», но стоило наступить ночи и дому уснуть, как она стучала в мою дверь, и я тут же становился «милым» и «сладким». Правда, это случалось не каждую ночь. Ей приходилось быть осторожной. По крайней-мере, так она мне говорила.

Дела пошли на лад и в другом смысле, чего я и вообразить не мог. На следующий день после того, как мы с Люсиндой совершили наши первые эскадренные маневры, в дом пришло письмо от некоего Генри Нокса, который был не кем иным, как военным министром янки, тем самым человеком, которому президент Вашингтон поручил восстановить флот США. Нокс был старым другом семьи Куперов и по уши в долгах у папаши Купера за взносы на взятки и расходы, которые и помогли Ноксу получить его нынешнюю должность. И это показывает две интересные вещи. Во-первых, как ловко вела дела семья Куперов, и, во-вторых, что при всех заверениях янки в демократии и равенстве, колеса власти в их стране вращались на удивление похоже на те, что в Англии.

Я говорю это потому, что темой письма было неофициальное подтверждение того, что молодой Купер получит командование «Декларейшн оф Индепенденс» в звании капитана первого ранга. Все формальности последуют: патент, подписанный президентом, ордер на набор команды, деньги на оплату верфи… и так далее. Но с письмом Нокса дело было решено.

Купер получил свое письмо за завтраком и принялся плясать по комнате в своем халате из китайского шелка.

— Флетчер, мой мальчик, — воскликнул он, — только погляди! Только погляди! — и он сунул мне в руки письмо с такой счастливой улыбкой на лице, что на мгновение я искренне за него порадовался. А потом его понесло: — Ну, теперь-то я покажу этим лайми! — сказал он и залился смехом, осознав, что ляпнул.

— О! — сказал он, хлопая меня по плечу. — Ты ведь не обижаешься, старина?

Через его плечо я видел, как Люсинда передразнивает его, выпячивая губы, словно для поцелуя, и подергивая грудью у него за затылком. Это рассмешило меня, и Купер подумал, что я смеюсь вместе с ним, но это было не так. Я не забыл, кто отнял у меня корабль, и не видел причин радоваться, что он получил командование побольше, чтобы делать то же самое с другими.

После этого он молниеносно оделся, велел подать карету и умчался на верфь Хартов, чтобы привести все в движение. Получив командование, он до смерти боялся, что мир объявят прежде, чем он сможет вывести корабль в море и чего-нибудь на нем добиться. Он все еще натягивал сапоги, выпрыгивая из парадной двери.

— Ты действительно не хочешь поехать, Флетчер, старый друг? — спросил он. — Я был бы очень признателен за твой добрый совет насчет моих орудий.

— Нет, благодарю, Купер, — ответил я, — моя рана снова ноет, и я думаю отдохнуть этим утром.

Я подмигнул Люсинде, когда он уходил. Мне уж точно не хотелось снова осматривать с ним его драгоценный корабль. Напротив, я надеялся «осмотреть» Люсинду. Но тут мне не повезло. Дом был полон слуг, и она сказала, что Купер может вернуться в любую минуту. И она была права. Она проработала на него два года и знала его настроения.

Купер был так воодушевлен своим назначением и своим чудесным кораблем, что впал в лихорадочную деятельность, и, как только он поддал жару работникам верфи и штатным офицерам «Декларейшн», он тут же организовал на тот же вечер ужин для сливок бостонского общества. Единственное, что я уважал в Купере, так это его энергию. Ибо когда у него была цель, он преследовал ее, как борзая, и вцеплялся в нее, как бульдог.

Ранним пополуднем он уже был дома и гонял своих слуг с поручениями к сильным мира сего Бостона. Он даже меня запряг в работу. Мне дали список имен, перо и бумагу и поручили составить приглашения. Какая наглость! Он снова заставил меня почувствовать себя клерком. Но отказать ему было нельзя, потому что он был слишком занят, чтобы делать это самому, а никто из слуг (даже Люсинда) не умел ни читать, ни писать, будучи южными неграми с плантаций.

У него было и хорошее чутье на детали. Полагаю, это я должен признать. Меня, конечно, пригласили — как же он мог блеснуть во всей красе без своего главного охотничьего трофея?

Но у меня не было вечерней одежды, поэтому он одолжил мне старый наряд своего отца: франтоватый костюм из шелка в темно-бордовую полоску. Но я не могу носить одежду, сшитую для вас, обычных людей, с вашими тонкими ножками и узкой грудью. Люсинда сделала все возможное, распустив сюртук старика, но я выглядел нелепо, и швы трещали при каждом моем движении.

Тем вечером мы собрались в большой овальной столовой, которая была особенностью лучших бостонских домов и, без сомнения, задумывалась как подражание лучшим английским образцам.[7]

Это было прекрасное собрание местной знати, и за все мои двадцать лет это было самое высокое общество, с которым мне доводилось сидеть за одним столом. Я сидел ближе к тому концу стола, где был Купер, с архитектором по имени Булфинч по одну сторону от меня и тетей Купера, Габриэль, по другую. Стол был огромен (вульгарен, если хотите знать мое мнение), и из-за всего шума и тостов разговаривать через него было невозможно. Было невыносимо жарко, и я потел, как свинья. Еда была превосходной, вино лилось рекой, и я напился почти допьяна, чего со мной почти никогда не бывало. Обычно я осторожен с выпивкой, потому что терпеть не могу тяжелую голову, но я снова жалел себя.

Беда была в том, что Купер, который по-настоящему расслабился с вином, не мог удержаться, чтобы не использовать меня как фон для своих небылиц. Я бы подумал, что к этому времени Бостону уже надоела история о захвате «Беднал Грин», но нет, ее снова вытащили на свет, и все общество ему улыбалось. Дамы жеманничали и обмахивались веерами, а джентльмены рычали и осушали свои бокалы.

— Итак, мы подошли к борту корабля под командованием лейтенанта Флетчера, — говорил он в благоговейной тишине, — и храбрый лейтенант, победитель великих битв нынешней европейской войны (тут я поймал несколько восхищенных взглядов, а тетя Купера, которой было, должно быть, за сорок, но которая была еще очень даже ничего, сочувственно похлопала меня по руке. Я бы мог заполучить ее за десять минут, будь у нас тихий уголок), храбрый лейтенант лично обрушил сокрушительный бортовой залп на мой бедный корабль. Но, несмотря на тяжелые повреждения и потери американских жизней, я… и т.д., и т.п.

Вот таким был Купер, понимаете. Не то чтобы плохой человек. Он не был ни мелочным, ни жестоким, ни грубым. Но он был так чертовски одержим продвижением по служебной лестнице, что сам поверил в свою ложь (кстати, это он написал ту статью для вашингтонской газеты). Думаю, к тому времени он, вероятно, уже верил, что выиграл настоящее сражение корабль на корабль. Во всяком случае, меня это бесило. Я мог бы легко встать и разоблачить его, но не сделал этого; этот салага, без сомнения, мог бы упрятать меня обратно в тюрьму так же быстро, как и вытащил. Но это не мешало мне быть сытым им по горло. Им, его благотворительностью и костюмом его отца, который был мне мал. Меня вырастили на подачках, и я надеялся никогда больше в них не нуждаться.