Чтение онлайн

Сэр Энтони попросил прощения у суда и со всем своим немалым мастерством набросился на Пенденниса.

Но Пенденниса сломить не удалось, а сэр Патрик, когда ему предоставили возможность, даже отказался допрашивать свидетеля. До сих пор сэр Патрик зарабатывал свой огромный гонорар, не делая почти ничего.

Затем обвинение вызвало трех братьев Плаурайт. Из них Адам Плаурайт, с его деревянной ногой, знаком увечья, нанесенного ему Виктором Койнвудом, был, безусловно, самым впечатляющим, хотя его показания были длинными и сбивчивыми. Вскоре стало ясно, что он глубоко очарован леди Сарой и исполнен ядовитой ненависти к ее сыну. Его постоянно приходилось останавливать, чтобы он не уходил от сути дела в тирады ненависти к Виктору Койнвуду, сопровождаемые заверениями в добродетели леди и тяжком бремени, которое она несла, имея таких противоестественных детей.

Эти отступления вызывали хор возгласов «Позор!» и «Бесчестие!» с публичной галереи, когда речь заходила о Викторе Койнвуде, и крики «Верно, верно!», когда касались материнской нежности Прекрасной Койнвуд. Еще более зловещим для дела обвинения было сочувственное рычание, доносившееся со скамьи присяжных всякий раз, когда упоминалось имя леди Сары.

— Несчастная леди! — не раз произнес старшина присяжных. В конце концов старшина получил за это выговор от его светлости, хотя те, кто был знаком с карьерой Лэйринга, знали, что он делал куда более суровые предупреждения и за куда менее серьезные проступки.

В целом, и насколько можно было извлечь из него ясные показания, Адам Плаурайт отрицал какую-либо ответственность леди Сары за преступления ночи 30 июля и во всем винил ее сына.

Когда один за другим встали его братья, на леди Сару, казалось, пала первая настоящая тень доказательств. В разной степени они, похоже, соглашались, что она произнесла те слова, которые сэр Энтони так и не смог вытянуть из Натана Пенденниса. Это дало сэру Патрику первую настоящую работу за два дня в суде. Он уцепился за несоответствия в показаниях трех братьев и так выставил их дураками, что зал сотрясался от смеха, а присяжные презрительно качали головами, глядя на этих стаффордширских мужланов с их грубыми акцентами и толстыми сапогами.

Затем последовала долгая и запутанная серия попыток сэра Энтони представить свидетелей якобы скандального и развратного нрава леди Сары. Он, по сути, приложил огромные усилия, чтобы вникнуть в некоторые из ее более интересных развлечений, и список обвинений, а также лиц, которых он приготовил к вызову, некоторые из которых дрожали от страха, составил бы весьма занимательную брошюру для публичного возбуждения.

Но тут сэр Патрик показал себя во всей красе. К глубокому разочарованию публичной галереи, ему тем или иным способом удалось дисквалифицировать или опорочить каждого свидетеля, которого обвинение выдвигало с этой целью. В этом ему помог скрупулезный отказ лорда Лэйринга принимать любые доказательства, не имеющие прямого отношения к обвинениям, на которые должна была отвечать подсудимая.

Так подошел к концу второй день суда. Все присутствующие разошлись, гудя от удовлетворения, и газеты снова выпустили специальные издания для ожидавших толп, которым не удалось попасть в зал суда, рассчитанный на несколько сотен душ. Тем не менее, на третий день, в предвкушении того, что будет вызвана сама леди Сара, толпы удвоили свои усилия, чтобы попасть внутрь. К счастью, это было предвидено, и 10-й гусарский полк снова был наготове, а также батальон пехотинцев с примкнутыми штыками, чтобы следить за порядком в кипящих очередях.

И снова леди Сара ошеломила публику свежим и дивным нарядом, и было замечено, что, когда она заняла свое место, присяжные невольно поднялись в знак уважения, и возмущенный старший пристав со своим длинным жезлом резко велел им сесть.

Когда его светлость взошел на судейское место и формальности были завершены, сэр Энтони встал и блестяще завершил свое дело, слепив из ничего такие великолепные кирпичи, каких Олд-Бейли еще не видел. Несмотря на два дня перехвата или уничтожения большей части доказательств Короны и несмотря на постоянные прерывания со стороны лорда Лэйринга, он вернулся к своей теме о слабом сыне, которым помыкает развратная мать, и сделал все возможное, чтобы исподволь вбросить те же самые клеветнические обвинения против подсудимой, которые доказали бы его невызванные вчерашние свидетели. В конце концов он увидел, что присяжные кивают в ответ на его слова — самый что ни на есть превосходный знак.

После почти двухчасовой беспрерывной речи он сел под одобрительный ропот со всех сторон. Он выступил очень хорошо и знал это. Сэр Патрик поймал его взгляд и едва заметно поклонился в знак признания. Он мог позволить себе быть великодушным, потому что собирался вызвать леди Сару для дачи показаний.

Гробовая тишина опустилась на зал суда, когда стройная, прекрасная фигура элегантно сошла со скамьи подсудимых и предстала перед судейской скамьей. Был слышен даже шорох ее платья, ее тихие шаги.

Архитектор, проектировавший зал суда, намеревался дать преимущество судье и могучей силе Закона, поместив его светлость над местом, где стояли свидетели.

Кроме того, внушительные мантии судьи и его приспешников должны были приумножить его грозное достоинство и внушить меньшим смертным должное уважение к происходящему.

Но эти факторы, столь эффективные, когда обвиняемым был мужчина, обернулись катастрофой, когда на скамье подсудимых оказалась прекрасная женщина, борющаяся за свою жизнь. Огромный, раздутый судья в красной мантии, хмуро взиравший на нее сверху; окружавшие ее адвокаты в своих зловещих, развевающихся черных одеждах; сам факт того, что дама такой царственной элегантности была вынуждена стоять, в то время как все «джентльмены» вокруг нее сидели с комфортом — все это вместе взятое дало леди Саре огромное преимущество в глазах присяжных.

Особенно когда она так умело этим воспользовалась. Она играла Кейт Бут как по нотам. Смело вздернутый подбородок, прямая спина, легкая дрожь в конечностях, словно от едва сдерживаемого страха.

Ее положение и манера затронули в сердцах мужчин струны глубокие и звучные. В той скамье присяжных не было ни одного мужчины, который не отдал бы свою лавку (с товаром, оборудованием, добрым именем и всем прочим) первому встречному нищему, если бы мог прискакать на белом коне, подхватить даму на руки и умчаться в закат. И это еще до того, как она заговорила.

Сэр Патрик вел ее через ее партию, подсказывая минимальными вопросами и осторожно отводя себе роль второго плана. За пять минут она уничтожила версию сэра Энтони о ее влиянии на сына Виктора. Через десять минут присяжным было стыдно, что они вообще могли в это поверить. И так продолжалось до самой кульминации.

— Мэм, — сказал сэр Патрик, — суд выслушал о полной ответственности вашего сына Виктора за все преступления, в которых вы обвиняетесь. Я должен спросить вас теперь, почему вы так долго терпели его присутствие в вашем доме? Почему вы не выгнали его? Почему не сообщили о его преступлениях?

— Потому что он держал меня в страхе, — сказала она. — Он много раз говорил, что убьет меня, если я его предам. — Она сделала паузу, опустила голову, и на ее щеке блеснула слеза. — Он был моим сыном, моим собственным дитя, но даже с детства он был таким странным… — Впервые она запнулась. С величайшей нежностью сэр Патрик вытянул из нее печальную историю жизни Виктора (по большей части правдивую). Его садистскую жестокость к животным. Его извращенные привычки и так далее, и так далее. Зал был заворожен. Вот они, лакомые кусочки, которых их лишили вчера.