Чтение онлайн

Затем капитан Боллингтон что-то проорал лейтенанту Уильямсу, и лейтенант кивнул. Он с улыбкой повернулся ко мне и прокричал в ухо:

— Ты со мной, Флетчер? (Святой Иисусе, что за вопрос! Что он ожидал услышать в ответ… «Нет»? или «Может быть»? или «Не сейчас, спасибо»?)

— Есть, сэр! — слабо ответил я.

Он поманил меня за собой, и капитан занял мое место у штурвала. Улучив момент, когда судно накренилось, мистер Уильямс всем телом бросился к лееру и потащил себя вдоль него. Я изо всех сил старался повторить за ним, но у меня не было ни его морской хватки, ни его проворства. Он оглянулся и улыбнулся.

«Давай, Флетчер», — прошептали его губы, хотя ветер унес звук. Он выглядел таким уверенным и таким мастером своего дела по сравнению со мной, что я восхищенно покачал головой. Он, должно быть, это заметил, потому что рассмеялся с весельем ребенка на дне рождения. А затем, пока я изо всех сил держался, в смертельном страхе быть смытым за борт, поверите ли, он отпустил леер одной рукой и хлопнул меня по плечу.

— Давай, Флетчер! — крикнул он. — Мы им покажем, ты и я!

Он ни капельки не боялся и, без сомнения, наслаждался происходящим. Я никогда не видел такого безрассудного пренебрежения к страху. Но впереди было еще большее, ибо нам предстояло справиться со сорвавшейся с креплений пушкой.

На главной палубе мы застали боцмана с командой у помп. Каждый, кого можно было привлечь к работе, изо всех сил нажимал на рукоятки, чтобы откачать воду, попавшую на борт. Это были души в муках: сжатые зубы, закрытые глаза, они напрягались, как ломовые лошади. На их лицах было то же выражение отчаянной агонии, что и у бегунов, когда они проносятся последние ярды дистанции, борясь за первое место. И было отчего напрягаться, ибо жизнь каждого из нас висела на волоске. Если бы они не очистили корабль от тонн воды, плескавшейся теперь по горло в трюмах, и если бы они не сделали это быстро, то он никогда бы больше не поднялся на волны, и ветер просто потопил бы его. Это если бы сам корпус корабля не развалился на части от ударов о волны.

Лейтенант Уильямс что-то сказал боцману, и мистер Шоу указал вперед. Там был лейтенант Хаслам с парой матросов, которые с помощью веревок пытались поймать сорвавшуюся пушку. Хаслам был неуклюж и с трудом спасал самого себя, не говоря уже о том, чтобы остановить орудие. Мистер Уильямс ухмыльнулся мне и снова поманил. Он возился с сетками на наветренном борту. Он вытащил для нас по гамаку: колбаса из парусины, длиной с человека и стянутая в тугой цилиндр морскими узлами.

— Под колеса, Флетчер, — сказал он. — Поймай момент, когда она остановится, и засунь это под катки.

Я кивнул.

Представьте себе самую опасную игру в мире: бокс на канате над пропастью или соревнование по курению трубки с завязанными глазами в пороховом погребе. Подумайте в этом направлении, и вы получите некоторое представление о том, что значит ловить сорвавшуюся с креплений восемнадцатифунтовую пушку на палубе военного корабля в штормовой ветер.

Все движется во всех направлениях. Все мокрое и скользкое. Все под ногами: рым-болты, тали и снасти, только и ждущие своего шанса подставить вам подножку и уложить вас под катящуюся махину. Все в сговоре с пушкой, а сама пушка — это стихийная сила: слишком тяжелая, чтобы остановить ее, когда она уже набрала ход. Ваш единственный шанс в том, что пушка слишком медленно набирает скорость, а вы проворны, вот только в тот раз мои пальцы окоченели от холода и ничего не чувствовали, а плечи болели от часов, проведенных у штурвала. Особенно правое плечо.

— По моей команде! — крикнул лейтенант Уильямс, и мистер Хаслам с благодарностью уступил. — Спокойно, спокойно, спокойно, — говорил Уильямс, проворный, как пантера, и всегда ближе к опасности, чем любой из нас.

Внезапно пушка скрежеща врезалась в грот-мачту, и мы бросились вперед, но я споткнулся обо что-то, мои колени и локти ударились о палубу, и я почувствовал дрожь досок, когда при следующем крене корабля пушка с грохотом покатилась обратно ко мне. Но кто-то оттаскивал меня в сторону; раздался дикий крик, когда нога одного из матросов попала под скрипящие колеса, и чудовище врезалось в другую пушку, заклинив свое длинное дуло в ее талях. И на этом ее веселье закончилось. Лейтенант Уильямс прыгнул вперед и засунул свой гамак под ее задние колеса.

Остановленную, сорвавшуюся с креплений пушку было относительно легко привязать к ее товарке. Это создавало двойную нагрузку на крепления, удерживавшие «ручное» орудие, но в тот момент это была лишь одна из самых незначительных угроз, стоявших перед кораблем. Итак, лейтенант Хаслам сделал все, что мог, для матроса, раздавленного пушкой, а мы с лейтенантом Уильямсом потащились обратно на квартердек, где я сменил капитана у штурвала. Лейтенант изучил движение корабля.

— По-моему, ей стало легче, сэр, — сказал он.

— Именно так, — ответил капитан, — и ветер тоже стихает.

Теперь он дул ровно. Свирепо, но уже без порывов, как раньше, и не было сомнений, что «Фиандра» идет по волнам так, как и задумали ее строители. На какое-то время мы были спасены. По крайней мере, мы так думали.

Ибо вскоре наступил рассвет, и утренний свет явил нам самое ужасное, что может увидеть моряк. Мы обнаружили, что нас несло с огромной скоростью, и мы оказались гораздо, гораздо ближе к Франции, чем думали наши офицеры. Они полагали, что мы все еще в открытом море, где есть простор для маневра. Но это было не так. Ночью Франция протянула свои руки, чтобы поймать нас, и длинная черная полоса утесов была отчетливо видна с квартердека. Они окружали нас в огромной бухте, и по мере того, как рассветало, мы могли видеть белые волны, бьющиеся о скалы у подножия утесов. Я посмотрел на других моряков у штурвала и увидел ужас в их глазах.

Вы, выросшие в век пароходов с железными корпусами, не можете себе представить ужаса того момента. В наши дни, окажись корабль в бухте у подветренного берега, он даст полный ход, и поворот штурвала выведет его в море, весело дымя трубами (а капитан, скорее всего, будет пить херес с пассажирами). Он может идти прямо против ветра, если захочет.

Что ж, под парусом так было нельзя. Капитан Боллингтон немедленно приказал положить руль на борт и попытался вывести корабль в море в крутой бейдевинд. Но это было бесполезно. Он никогда бы не обогнул северный мыс бухты, и капитан, лейтенант Уильямс и мистер Голдинг, штурман, срочно совещались, сгорбившись против ветра и брызг, перекрикивая друг друга.

— Я говорю, мы должны сделать поворот фордевинд, — сказал мистер Голдинг. — Если мы попытаемся сделать поворот оверштаг на таких волнах, наветренный борт уйдет под воду. Мы не сможем пересечь линию ветра, и нас бросит в левентик и выбросит на берег.

— Нет! — сказал лейтенант Уильямс. — Это не годится. У нас нет места для маневра. Еще кабельтов под ветер — и мы погибли. Мы должны сделать поворот оверштаг!

— Я согласен с вами обоими, — сказал капитан. — Мы не можем сделать поворот фордевинд, и я сомневаюсь, что мы сможем сделать поворот оверштаг. Созвать всю команду, приготовить якорь с подветренной кат-балки и завести шпринг с кормового пушечного порта. Я попытаюсь сделать поворот оверштаг, и если это не удастся, то поверну корабль с отдачей якоря со шпрингом.

Лейтенант Уильямс и мистер Голдинг на секунду замешкались и переглянулись.

— Вы будете поворачивать с отдачей якоря со шпрингом, сэр? — спросил Голдинг, и на его лице был виден страх.

— Если у вас нет лучшего предложения! — отрезал капитан, и Голдинг облизнул губы.

— Так точно, сэр, — сказал он, и на корабле в мгновение ока закипела яростная деятельность. Вся команда была брошена на работу, каждый матрос и юнга, от кока до сицилийских музыкантов, чтобы совершить тот отчаянный морской подвиг, на который собирался пойти капитан. В конце концов, не было смысла кого-то жалеть. Если бы это не было сделано совершенно безупречно, мы бы все вместе утонули.