Чтение онлайн

Николай замолчал, словно задохнулся. Феликс подтащил к бойнице ящик, влез на него. Теперь ему виден был кусочек двора перед стеной дома. На этом кусочке стояли обнявшись она и Николай. Если бы Феликс не был сейчас охвачен отвращением, он подумал бы, что это необыкновенно красиво – то, как они стоят. Николай прижимал ее к себе, целуя, ее руки были вскинуты ему на плечи.

– Любимая… спасла меня… – шептал Николай. – Бог мне тебя послал…

– Коля, Коля… Единственный мой… – Ее голос тоже срывался, был полон незнакомых придыханий. – Я не знаю… Но у меня… У меня все в груди перевернулось, когда я увидела, как ты его…

– Ну хватит уже. – Николай отстранился от нее. – Нина, у него самый возраст поганый. Если его сейчас на место не поставить, он тебе через год-другой на голову сядет. Ты мне поверь.

– Я верю… – прошептала она.

Феликс спрыгнул с ящика. Его била крупная дрожь.

Он никогда не размышлял, что это такое, когда мужчина и женщина любят друг друга, и даже в книжках – про Айвенго, про похитителей бриллиантов – всегда пропускал страницы, на которых это описывалось. И вдруг он увидел это воочию. И как же это оказалось отвратительно! Какие гнусные, какие насквозь фальшивые слова – родная, единственный, Бог послал, чудо мое…

«Не нужны мне ваши чудеса!» – подумал он со злостью.

Но тут желудок его сжался, потом резко вывернулся, и его вырвало прямо на пол от отвращения к этому всему – к любви, к чудесам, к Богу… Он упал на колени, руки его попали в вонючую жижу, и, сотрясаясь от рыданий, липкими ладонями зажимая себе рот, он слышал, как мужчина и женщина за бревенчатой стеной застонали друг у друга в объятиях и, сначала шурша травой, потом стуча ногами по ступенькам крыльца, бросились в дом так, словно их гнала какая-то страшная, непонятная ему сила.

– Феликс…

В голосе Марии отчетливо слышалась тревога. Феликс вздрогнул.

– Да? – Он покрутил головой, прогоняя никчемные видения. – Извините. Крепкое это ваше «маленькое вино» оказалось.

– Вы вспомнили о чем-то тяжелом? Вы побледнели.

Он уже понял, что она не умеет скрывать свои мысли или тревоги. Ее встревожила его бледность, и она об этом сказала.

– Ничего, ничего. – Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая. Он вообще редко улыбался, а сейчас ему и вовсе этого не хотелось. – Я обещал вас проводить. Пойдемте.

– Вы действительно можете идти? – с той же нескрываемой тревогой спросила она.

– Конечно.

Он улыбнулся уже почти по-человечески.

Подошел гарсон, принялся считать, записывая цифры на бумажной скатерти, которой был застелен стол. Цифры слетали с его карандаша лихо и в каком-то загадочном порядке. Последнюю цифру он обвел кружком. Феликс положил на этот кружок деньги – больше, чем требовала цифра: с чаевыми. Гарсон улыбнулся, благодарно кивнул.

– Но мы не договаривались, что вы меня приглашаете, – с укоризной сказала Мария.

Ее лицо вдруг побледнело, и так заметно, что на этот раз уже Феликс встревожился.

– Что? – спросил он. – О чем вы подумали?

– О том, что русские мужчины считают нужным всегда платить за женщину. У них это разумеется само собой.

– Вам это неприятно?

– Нет. Все равно. Благодарю вас.

Она произнесла это коротко, почти резко. Насколько вообще можно было представить резкость в ее голосе.

Не глядя на него, Мария быстро прошла через зал. Феликс догнал ее уже на улице. Он не понимал, что ее так взволновало. На записную феминистку она вроде бы не похожа.

– Если вам неприятно мое присутствие… – сказал он.

Она быстро обернулась. Слезы блестели в ее глазах. Из-за праздничной иллюминации они казались разноцветными.

– Мария, что с вами?

Феликс почувствовал, что его прошибает дрожь. С ним такого не случалось уже лет десять. Да он вообще забыл, когда волновался так сильно!

– Извините меня, – сказала она. Он слышал, как она старается выровнять свой голос. – Вы здесь совершенно ни при чем. Я… я вспомнила одного человека, одного мужчину, русского, и… Лучше мне было его не вспоминать.

Выровнять голос ей не удалось. Во всех его вздрагивающих тонах звучала такая глубокая, такая пронзительная доверительность, что у Феликса сжалось сердце.

– Ну и не вспоминайте, – сказал он и быстро погладил ее по руке.

Этого, наверное, не надо было делать. Может, это покажется ей фамильярным?

– Я легко чувствую себя с вами. – Она вытерла слезы ладонью. В ее голосе прозвучало удивление. – Ничего, что я так говорю?

– Ничего. Мы можем идти?

– Да-да, пойдемте.

До Марэ дошли в молчании.

– Может быть, вы подниметесь, Феликс? – сказала Мария, когда они остановились возле ее подъезда.

– Почему вы так робко спрашиваете?

Теперь она казалась растерянной. Ее растерянность трогала сердце.

– Потому что не хотела бы вмешиваться в ваши планы.

– У меня нет планов. Для планов я слишком много выпил.

– А я как раз хотела предложить вам выпить еще, – улыбнулась она. – Я не могу понять, отчего моя тревога, и подумала, что, может быть, ее возможно остановить, если выпить еще?

– Может быть, возможно, – с серьезным видом кивнул он. – Во всяком случае, мы попробуем.

Все-таки он чуть-чуть обманул Марию, сказав, что выпил слишком много. Не мог он чересчур опьянеть от хорошего французского вина, хотя бы даже и такого простого, каким Мария считала «маленькое вино» в брассри.

А теперь, когда они пили, сидя у Марии в гостиной, вино и вовсе перестало действовать на него. Феликс был встревожен ее состоянием – растерянностью в ее глазах, следами слез на ее щеках, бледностью ее губ, – а потому не мог расслабиться.

Ему казалось, что надо отвлечь внимание Марии от того, что происходит у нее в душе, но он не знал, как это сделать, не знал, чем может ее отвлечь. Не было в его жизни ничего такого, что стоило бы ее внимания.

– Вы почти не пьете, Феликс, – заметила Мария. – Это плохое вино?

– Да нет, хорошее. Я просто на фотографии отвлекся. – Он кивнул на длинный стол, на котором стояли фотографии в старинных рамках. – Это ваш отец?

Она совсем не была похожа на мужчину с черно-белой фотографии, на которую указал Феликс. У того мужчины не было во взгляде ни растерянности, ни тревоги – у него был твердый взгляд, но в нем была печаль. Феликс никогда не видел людей, в которых твердость соединялась бы с печалью, и это необычное сочетание вызвало у него уважение.