Чтение онлайн

«Секретно, срочно.

Москва, 2 ноября 1943 г.

Президенту, лично от Халла, совершенно секретно.

От высочайшего представителя власти мне передано сообщение, которое мне надлежит направить лично Вам в полной секретности. Сообщение обещает вступление в войну и помощь в разгроме противника».

«Секретно.

Без номера, совершенно секретно, президенту, лично от Холла.

На Дальнем Востоке после поражения Германии (здесь заканчивается часть телеграммы, зашифрованная другим кодом). Пожалуйста, телеграфируйте мне чрезвычайно срочно свое мнение в Каир».

У нас нет документальных подтверждений ответа Рузвельта Халлу. Возможно, его столь же озадачила телеграмма государственного секретаря, сколько обрадовала. В сущности, новость нельзя отнести к разряду сенсационных, поскольку Советы давно намекали о своем желании присоединиться к войне с Японией после разгрома Германии. Но то, что Сталин сделал такое определенное и важное обещание без политического торга и как бы невзначай, причем скорее Халлу, чем Рузвельту, должно быть, и озадачило президента. Несомненно, он полагал, что пелена таинственности вокруг всего этого скоро спадет, поскольку сразу после триумфального возвращения Халла из Москвы президент отбывал на конференцию с Черчиллем и Чан Кайши в Каире и, как он надеялся, в последующем — на встречу со Сталиным.

В день прекращения огня 11 ноября 1943 года, когда сгустилась тьма, президент, Гопкинс, Лихи, Уотсон и два других помощника не спеша выехали из компаунда Белого дома и направились на базу ВМС в Квантино, штат Вирджиния. Спутники сели на яхту «Потомак», которая, пройдя по спокойной реке определенное расстояние, бросила рано утром якорь в устье Потомака. На заре президент наблюдал на расстоянии 5 миль массивный силуэт линкора «Айова». Вскоре «Потомак» приблизилась к «Айове» и с появлением солнца главнокомандующего без фанфар подняли на специальном приспособлении с палубы яхты на главную палубу дредноута.

В своих апартаментах президент обнаружил карточку, указывающую на то, что помещение является каютой капитана, принимать пищу он будет в кают-компании флагмана, совершать морские прогулки на винтовом вельботе «Ли» и прогуливаться по всему пространству палубной надстройки, вдоль левого и правого бортов линкора.

В целом жизнь на большом корабле текла буднично, за исключением пугающего отрезка времени на второй день плавания. С удобного места рядом со своей каютой президент наблюдал за учебными стрельбами «Айовы». Пятидюймовые орудия производили оглушающий грохот, в то время как дредноут неожиданно изменил курс, дал сильный крен и двинулся дальше со скоростью 31 узел. Офицер на мостике, расположенном двумя палубами выше президентской, перегнулся через поручни и прокричал:

— Эта штука — настоящая! Настоящая!

Гопкинс спросил Рузвельта, не хочет ли он уйти в каюту.

— Нет, — ответил президент. — Где она?

Гопкинс бросился к поручням как раз вовремя, чтобы заметить огромный взрыв в кильватере корабля. Оказалось, это взрыв торпеды, случайно выпущенной эсминцем-эскортом. Адмирал Кинг тут же предложил освободить командира эсминца от должности, но Рузвельт не поддержал его, несомненно следуя соображению, что для бедняги достаточное наказание — открытие, что он чуть не торпедировал корабль с пятью адмиралами на борту.

«Пока все идет хорошо, поездка проходит с полным комфортом, — писал президент дражайшей супруге через несколько дней. — Достаточно тепло, чтобы сидеть в одном свитере поверх рыбацкой рубашки и брюк. Не могу писать о маршруте, но завтра вечером мы увидим Африку, а в субботу утром сойдем на берег... Какое облегчение обходиться без газет...»

Рузвельт ничего не сообщил в письме об инциденте с торпедой, но, возможно, это наименьшая угроза. Пока корабль шел в открытом море, сотрудники службы безопасности установили, что некоторые газеты открыто пишут о местах предстоящих встреч. Очевидно, что места остановок президента могут быть атакованы немецкими самолетами с аэродромов Греции или с других территорий или что нацистские фанатики попытаются совершить покушения, но Рузвельт и Черчилль договорились не менять своих планов. Пройдя пролив Гибралтар, «Айова» направился в Оран. Здесь президента приветствовали Эйзенхауэр и другие военачальники, а также сыновья — Эллиотт и Франклин. Затем Рузвельт пережил сорок восемь напряженных часов: летал вместе с Айком в Тунис; ездил на автомобиле в Карфаген, где провел ночь на вилле с окнами, обращенными к морю; инспектировал звено аэрофотосъемки Эллиотта; осматривал руины Карфагена, сгоревшие танки, взорванные военные склады, противотанковые рвы, нерасчищенные минные поля битвы за Тунис. Совершил перелет по маршруту, пролегавшему вдоль Нила, в Каир, где приземлился 22 ноября утром в понедельник.

Черчилль давно заманивал Рузвельта в Каир — рассказывал о роскошных виллах и садах в тени пирамид, сулил уединение и прогулки в пустыне. Едва ли он преувеличивал. Встретив друга в аэропорту, премьер сопроводил его в большую виллу посла Александра С. Кирка, где президент остановился. Здесь в последующие несколько дней Рузвельт принимал, как какой-нибудь властелин старого времени, посетителей: англичан, египтян, греков, югославов, русских и китайцев.

Вскоре после прибытия Рузвельта виллу посетили генералиссимус и мадам Чан Кайши. Президент встретился с мужчиной невысокого роста, в военной форме цвета хаки, с гладким, без единой морщины лицом и наголо бритым черепом. Внешне Чан казался спокойным, сдержанным и уверенным в себе, но со временем Рузвельт обнаружил, что генералиссимус подвижен в настроениях, насторожен и весьма зависим от супруги. В то время как Черчилль тщетно уговаривал и наконец оставил надежду склонить супругов к поездке для осмотра пирамид, президент довольно часто виделся с Чаном и его женой в приватной обстановке и пытался завоевать их доверие. Эти попытки требовали от Рузвельта всей силы обаяния и немалой находчивости, поскольку против генералиссимуса действовало два мощных фактора. Один — убывание веры в боеспособность его армий. Другой — кардинальное изменение обстановки в Тихоокеанском регионе. По мере того как оперативная зона американского флота распространялась к западу от Гавайев, Объединенный комитет начальников штабов склонялся к выводу, что скорейший способ одолеть Японию вслед за Германией — это прямая операция амфибийных сил в центральной части Тихого океана и с юго-запада. Поэтому Чан терял монополию на единственный подходящий плацдарм для генерального наступления на Японию.

Рузвельт превзошел себя. Вечером после второго дня конференции за обедом с Чаном и мадам он дал ясно понять, что после войны Китай получит полноправное членство в «Большой четверке». Предложил Китаю ведущую роль в послевоенной оккупации Японии — это Чан отклонил — и в получении репараций. Согласился на то, чтобы восстановить распространение суверенитета Китая на четыре северо-восточные провинции, а также Тайвань и Пескадорские острова; чтобы Китай и США сообща оккупировали острова Рюкю на принципах международной опеки. Рузвельт предложил в общей форме заключить после войны договор о безопасности двух держав. По своему обыкновению, он занял резкую позицию в отношении колониализма, подняв даже вопрос о Гонконге.

Супружеская чета благосклонно внимала всем этим предложениям и добрым жестам, хотя относительно Гонконга генералиссимус высказался за то, чтобы президент обсудил этот вопрос с англичанами перед дальнейшими переговорами на этот счет. Рузвельт возражал или, как минимум, проявил уклончивость в одном вопросе. Речь идет вот о чем. Чан попросил, чтобы его стране позволили участвовать в заседаниях многостороннего комитета начальников штабов или в объединенном совете США — Китай, органе, который следует создать. Многосторонний комитет уже рассматривал этот вопрос. Американцы отнеслись прохладно, англичане — даже холодно к чему-нибудь большему, чем приглашение Китая или России на заседания комитета, где обсуждается обстановка на китайском или советском фронте. Основная стратегия, подлежащая осуществлению изо дня в день, должна вырабатываться англичанами и американцами.

Многосторонний комитет тотчас создал прецедент подобного рода. В тот же день он провел заседание по вопросу о роли Китая в разгроме Японии, но китайским военным позволил присутствовать только в конце заседания. От азиатского командования докладывали обстановку на своих театрах войны Маунтбэттен и Стилвелл. Планы относительно Китая, выработанные на последующих заседаниях участников конференции в Каире, все еще не выяснены в деталях, но основная линия в целом очевидна. Чан должен внести основной вклад в наземные операции в Бирме в том случае, если союзники реализуют обещанную широкую амфибийную операцию в Бенгальском заливе. Черчилль возражал против обязательства на этот счет, поскольку оно могло поставить под угрозу осуществление его основных задумок в Средиземноморье. Рузвельт опасался такого обязательства: с одной стороны, из-за первоочередного значения десантной операции через пролив; с другой стороны — считал, что китайцы медлят с активным участием в войне, союзники не выполнили своих обещаний Чунцину, Чан должен иметь что-нибудь в активе от конференции в Каире для предъявления народу. Черчилль твердо стоял на своем; Чан колебался; Рузвельт посредничал.

«Все хорошо», — писал жене президент. Но даже в этом некоторое преувеличение. Чан отбыл из Каира с туманными обещаниями Рузвельта относительно амфибийной операции в Бенгальском заливе и поставок военной техники в неопределенном будущем 90 китайским дивизиям. Стратегия Запада все еще оставалась двусмысленной. Англия, торжественно провозглашавшая приверженность наступательной операции во Франции, теперь стремилась уклониться от этого. Черчилль говорил, что «Оверлорд» (десантная операция через пролив) остается приоритетом, но не должна быть настолько «тиранической», чтобы исключить использование ряда возможностей в Средиземноморье. Американцы, как обычно, возражали против распыления сил — Кинг требовал переброски большего количества войск на Тихоокеанский театр войны. За год постоянных конференций англичане и американцы так и не добились согласия по большой стратегии.