Чтение онлайн

— Рядовой Томашин! — услышал внезапно Михаил. От неожиданности вздрогнул и чуть не ответил «я», но, спохватившись, плотнее сжал губы.

Промолчал и стоявший рядом Демченко. Закончив перекличку, всадники ускакали. Строй распустили. Вокруг палаток стояли часовые-французы.

Среди солдат ходили тревожные слухи. Чувствовалось, что затевается расправа. На душе у Томашина было неспокойно. Надо что-то делать. Сговорившись с Демченко и Кобелевым, вновь решили бежать.

Поздно вечером трое друзей проскользнули мимо часовых и направились к шоссейной дороге, ведущей в горы, в Швейцарию. Они имели при себе компас, географическую карту, у каждого в кармане лежало по револьверу. Отойдя около десятка километров, залегли в кустах на опушке леса — позади послышался конский топот. Вскоре показались всадники — французский офицер и солдат. Осадив коней против того места, где укрылись беглецы, офицер сказал: «Нет, сюда они не должны пойти!» Всадники повернули коней и ускакали обратно.

Томашин и два его товарища продолжали путь. По дороге идти опасались, пробирались лесной чащей. В лесу бледными пятнами падал на землю лунный свет. Повеяло сырой свежестью. Внезапно навалился туман. Не зная местности, шли наугад. Вдруг под ногами зачавкало. Болото!

Весь остаток ночи плутали по кочковатому болоту. Насилу выбрались из него, когда уже начало светать. Вымокшие, усталые, они нашли посреди кустарника укромное местечко, сняли верхнюю одежду и, развесив ее сушить на солнцепеке, уснули крепким оном. Выспавшись, поели диких яблок-паданцев, а с наступлением вечера пошли дальше. Ориентировались по указателям, стоявшим на перекрестках дорог, сверяя их показания с картой.

Шли всю ночь, почти не отдыхая. И следующую ночь провели в пути. Спотыкаясь в темноте о пни и коряги в лесу, о камни на горных откосах, разбили обувь, изорвали одежду. Все трое были голодны, но думали о еде меньше всего. Спешили побыстрее добраться до Швейцарии. Они уже считали себя вне опасности и надумали идти днем. В местечке Манза зашли в ресторанчик поесть. Утолив голод, сразу же скрылись в камышах. Но местные жандармы приняли их за переодетых немецких солдат-дезертиров. Выследили и задержали. Оружие и деньги отобрали, на руки надели наручники. А когда узнали, что они русские, доставили в лагерь, где находились куртинцы. Оттуда в закрытых арестантских каретах их переправили в тюрьму города Бордо.

Здесь Михаил Томашин вновь увидел руководителей куртинцев. Их тут было около ста человек, в том числе и члены совета Глоба, Азаренко, Балтайс и многие другие. От них он узнал, что по другим лагерям и в фортовых подвалах острова Экс раскидано и заключено еще шестьсот подследственных. Всем им грозило суровое наказание…

Куртинцы томились в тюремных застенках чужой страны. Терзались неизвестностью. Никто не знал, что их ожидает в будущем, какую еще расправу учинят над ними.

Янис Балтайс и здесь не сидел сложа руки. На прогулках он ободрял заключенных, говорил им: «Не падайте духом! Требуйте отправки в Россию. Пусть нас судят там, если мы в чем виноваты». Люди тянулись к нему, внимали его советам.

Вот и Дмитрий Попов, увидев Яниса на тюремном дворе с газетой в руках, подошел к нему и спросил:

— Какие новости?

А про себя с восхищением подумал: «Как это он ухитряется газеты доставать?»

Янис оторвался от газеты, но ответил не сразу. Потер исхудавшей рукой лоб и раздумчиво произнес:

— Что-то там у нас происходит. А что, сказать пока трудно. Сообщения очень противоречивы. Но, судя по всему, в Петрограде неспокойно.

И он рассказал Попову, что французская пресса, ссылаясь на передачи русских радиостанций, пишет о каких-то беспорядках в России. «В Петрограде анархия!» — кричит она. Керенский в очередном воззвании, переданном радиостанцией Царского села, заявляет: «В России все спокойно! Никакой революции нет!..» Передача прерывается и в эфир летят слова: «Керенский вас обманывает, не верьте ему!.. Вся власть Советам!..» «Крейсер «Аврора» с Балтики передает: «В России революция!..»

— Наберитесь терпения, — хлопнул Янис Дмитрия по острым лопаткам. — Думаю, через день-два все прояснится.

Они и не предполагали, что в эту самую пору из Петрограда в Царское село спешил черноусый унтер-офицер, чтобы побыстрее передать всему миру, а значит, и им, весть о свершившейся в России революции. Унтер-офицера, сына рабочего маленькой полукустарной фабрики по выпуску серпов в захолустном городке Яранске Вятской губернии, звали Николаем Дождиковым. Служил он старшим радиотехником на самой мощной по тому времени в России Царскосельской радиостанции. После февраля семнадцатого года был избран товарищами председателем станционно-технического комитета. Он возвращался из Петрограда с очень важным поручением.

В вагоне было накурено — ехали в основном военные: солдаты, матросы. Дождиков смотрел в окно вагона на бегущие мимо осенние пейзажи и ничего не видел. С тихой, как-будто проступающей откуда-то изнутри улыбкой он снова и снова припоминал все подробности встречи, которая только что была у него в Смольном.

А произошла она так.

На Царскосельской радиостанции скопились радиограммы, принятые из многих стран Европы. Раньше их обычно доставляли в генеральный штаб Временного правительства. Но рано утром 25 октября из Петрограда приехал представитель командного комитета, он же руководитель большевистской организации станции Василий Суслин и привез весть о том, что Зимний дворец взят революционными войсками и восставшими рабочими, «временные» правители арестованы, а Керенский бежал. Куда девать теперь радиограммы, кому их доставлять? Общее собрание команды, восторженно принявшее сообщение о событиях в столице, решило командировать с радиограммами в Петроград Дождикова, чтобы он передал их новому правительству.

Взяв разносную книгу и пакет, залепленный большими сургучными печатями, испещренный надписями: «Совершенно секретно», «Весьма срочно», унтер-офицер Николай Дождиков отправился в путь. В Смольном, показывая пакет, он с трудом убедил часовых пропустить его к Ленину. А когда на третьем этаже открыл дверь, обозначенную цифрой «36», то в небольшой чистой комнате увидел склонившегося над столом, что-то писавшего человека с крупным выпуклым лбом. На столе стояли чернильный прибор с ученическими ручками, простыми и цветными карандашами, календарь, телефонный аппарат, лежали блокноты и бумага. К столу были приставлены два мягких кресла, у стен — венские стулья. Владимир Ильич был в темном костюме, белой сорочке. Галстук в косую полоску аккуратно заправлен под жилетку. Быстро написав что-то на бумажке, он передал ее стоявшему у стола матросу, и тот вышел. Дождиков приблизился к столу.

— У вас что, товарищ? — спросил Владимир Ильич.

— Радиограммы — сводки и сообщения о положении на фронтах. И наши, и заграничные, — объяснил Дождиков.

— Откуда они?

— С Царскосельской радиостанции, — и радист подал толстый пакет.

— Это ваша радиостанция передала в эфир небольшую агитку за власть Советов? — спросил Ленин и поинтересовался, кто вел передачу.

Дождиков признался, что это сделал он, и коротко рассказал, как все произошло. На станции шла передача очередного воззвания Керенского. Дежурный радист еще не закончил ее, как Дождиков передал в эфир: «Всем, всем, всем!.. Товарищи трудящиеся! Керенский вас обманывает, не верьте ему, берите власть в свои руки! Вся власть Советам!» А чтобы дежурный офицер не мог знать об этой передаче, Дождиков отключил краску у контрольного аппарата, установленного в соседней комнате.

— Вы поступили очень хорошо, сделали большое дело. От имени Советской власти благодарю вас за это выступление в эфире! — и Владимир Ильич крепко пожал Дождикову руку, еще раз повторив: — Это очень хорошо!

Вскрыв пакет, он стал просматривать радиограммы. Потом попросил рассказать о работе и мощности станции.

Дождиков объяснил, что Царскосельская радиостанция производит обмен зашифрованными правительственными и дипломатическими радиограммами, а также передает и принимает открытые сводки и сообщения, работает с радиостанциями Парижа, Лиона, Рима и других городов Европы. Передачи станции могут быть приняты в радиусе пяти тысяч верст.