Чтение онлайн

Вчера ходил к прежней хозяйке, А. И. Олех. Обедал у нее хороший фасольный суп со свининой и овсяную кашу с молоком. Простился с Аксютой и Халициди. Их осталось всего 11 человек. Остальные ушли в военкомат. Сегодня эти 11 человек на рассвете пошли в тыл. Это уже в который раз. Мне кажется, что они вновь вернутся с обороны. По рассказам ребят, Верхнежировский со многими из них беседовал и два дня тому назад отправился в штаб партизанского отряда. Науменко чувствует, что отряд могут распустить, а его расстрелять за растранжиривание базы, и поэтому повел ребят, хотя ни у кого из них нет ни продуктов, ни хлеба. Кухаренко, побыв на обороне и посмотрев на бой, в котором участвовали и наши ребята, ушел из отряда, сволочь такая. Ребята возмущены шпионской деятельностью Подольского. Он доказывал на них командованию. Кстати, меня помог съесть тоже он. Первоначально предполагалось отправить меня в военкомат, а не на передовую, как было сделано после его доносов о наших беседах по поводу командования отряда.

Последние дни мучает двухсторонний ишиас и ревматизм во всех суставах. А обмундирования еще не дали. Наверное, я скоро совсем слягу.

3 декабря 1942 г.

Меня почему-то возненавидела хозяйка. Она, как кобра, жалит меня каждую минуту. Никогда я не встречал такого отношения к себе. Главное, что я не вижу причин этому. Я вынужден был перейти в дом напротив. Это не так удобно, потому что трудно сменяться с Горским (он вечно просыпает), но ничего не сделаешь. Теперь я не хожу к ней, но стоять приходится у нее в коридоре, т. к. здесь штаб, и ее козни продолжаются.

Был у А. И. Олех. Хорошо обедал. Вчера нам стали выдавать водку – гадкая. Я не могу пить. Сегодня нам выдали шинели, наконец.

7 декабря 1942 г.

Вчера меня вызывал для беседы начальник особого отдела. Мы беседу с ним не закончили, будем продолжать сегодня. Вчера же встретил Верхнежировского. Он пришел с приказом об аресте и предании суду командира и комиссара отряда за незаконную передачу бойцов воинским частям, за обмен оружия на водку, за разбазаривание имущества, за бытовое разложение и нежелание идти в тыл. Верхнежировский говорит, что Подольский и командир отказались идти в тыл. Верхнежировский попросил меня написать характеристику отряда и написать о незаконной передаче нас в воинскую часть. Вчера он беседовал с начальником особого отдела, а сегодня сказал мне, что собирается говорить с Любимовым, командиром, об откомандировании меня в распоряжение крайкома партии.

Сегодня снился мне страшный сон. Будто я иду в одной руке с портфелем в своем пальто, а в другой несу черный резиновый мяч для Милочки. Вдруг я мяч уронил, а его подхватили беспризорные мальчишки. Я положил мой портфель, а сам бросился за ними и двоих поймал. Но у них мяча не оказалось. Я пустил их и бросился к портфелю. Но и портфеля уже не оказалось. Мальчишки бежали к памятнику Ленину. Перед самым памятником была глубокая яма, вроде погреба. Оттуда торчала лестница. Мальчишки нырнули в яму и стали закрывать вход какими-то гнилыми досками. Я доски разбросал, а мальчишки стали намереваться [напасть] на меня. Я вырвал из рук одного кол и стал спихивать мальчишек в яму, чтобы влезть туда самому, но на месте спихнутых появлялись новые. Мне сказали, что их 29 человек. Наконец я спустился в яму. Там было огромное помещение, вроде внутреннего устройства мельницы, с узенькими проходами между колес и шестерен. Ни мяча, ни портфеля я не нашел, хотя мне сказали, где они упали, где найти, и даже окликнули того мальчишку, у кого они были. Я видел, что промелькнула группа, и боялся, что они понесут менять мой портфель, и побежал туда. По пути встретилась мне заведующая Ейским детдомом Храмова. Она несла в дырявой корзинке бублики и пряники и роняла их на пол, а потом высыпала их в какой-то желоб, ведущий вниз. Она сказала, что это подарок тем воспитанникам, которые отправляются в армию. Их 2 человека. Это те, которые мне сказали, что мальчишек 29 человек.

Не знаю, как я выбрался из ямы. Я шел по какому-то руслу обмелевшей речки. Был рассвет. Еще не встало солнце, но жители (женщины и девушки) уже проснулись и бежали не то купаться, не то умываться. Портфель был со мной, и я увидел, что, вылезая из ямы, вымазал руки. Я решил их помыть и нагнулся к лужице, но в лужице была грязь, и я еще больше их вымарал. Я попробовал в другой лужице. Там было несколько чище, но все-таки грязно и между пальцами попадали ракушки.

Я вернулся, отряхивая руки. Вдруг я заметил, что на ладони, и с другой стороны повыше кисти на правой стороне в руку впились противные пиявки. Я попробовал их стряхнуть и увидел, что они впились глубоко и сосут мою кровь. Я решил, что это даже не вредно немного отсосать крови, и решил, что найду соли, посолю пиявок, и они отстанут. Вдруг спереди улицы я увидел своего воинского повара с передовой. Он раздавал завтрак, но бойцов не было видно. Они куда-то уходили. Вроде как отступали. У повара не было соли, но была соленая рыба – судак. Он оторвал кусочек судака и стал тереть по пиявкам. Они стали отпадать. Здесь я внезапно проснулся.

10 декабря 1942 г.

Двое суток беспрерывно льет дождь. Немцы заняли высоту Безымянная, где стояла 8-я рота и наш 2-й эскадрон. Говорят, что произошло это из-за оплошности. Вымокших до нитки автоматчиков решили сменить, а замена им опоздала. Этим воспользовались фашисты и заняли высоту. Сейчас идет бой за нее. Она представляет важное значение, т. к. с нее видна, как на ладони, Крепостная и ряд стратегически важных дорог.

Приехал Верхнежировский с приказом штаба куста об аресте командования партизанского отряда «Гроза» и предании суду военного трибунала за незаконную передачу партизан воинским частям, за обмен промтоваров, продуктов и оружия на водку, за бытовое разложение. Он хотел забрать меня в распоряжение крайкома ВКП(б), но командование части меня не отпустило, ссылаясь на то, что я уже проведен приказом через отдел кадров армии. Верхнежировский обещает ходатайствовать перед отделом кадров армии. Об этом я написал и Сапину, но письмо еще не передал через Верхнежировского.

Этим же вопросом занимался и уполномоченный НКВД при нашей части. Он снял с меня допрос. Целый день допрашивал меня и следователь, по поводу деятельности командования партизанского отряда. Очевидно, Кухаренко, Науменко, Прокопенко расстреляют. Не поздоровится и Акульшину, Салову и Выборному.

Сейчас метрах в 70 от стола, за которым я пишу, разорвалось 2 снаряда. Убило свинью. Другие жертвы еще мне неизвестны.

Сегодня видел во сне Марийку и детей. Будто мы устроились на новой квартире. Марийка была красива и ласкова. Какие-то друзья установили мне радиоприемник СВД-9 63 . Устроено все очень хорошо, но приемник почему-то работал неважно. Я с каким-то парнем договаривался о шерстяных чулках для семьи и себя. Он обещал.

Вчера во сне был в Ейске в педучилище. Видел всех учеников, Тамару Михайловну, Лидию Григорьевну Бурдюгову, Хованского и других учителей. В городе были немцы. Я проник тайно на вечер в педучилище и расспрашивал обо всем, чтобы потом, уйдя, сообщить партизанам. Появились шпионы, разыскивая Хованского. Меня один из них тоже захватил. Это был учитель Задирко. Побеседовав со мной, он отпустил меня. И я ушел за город, к партизанам. А в это время над городом проходил ужасный воздушный бой наших и вражеских самолетов.

11 декабря 1942 г.

Шестой час вечера. Я стою на посту. Противник в течение 15 минут бросил в наше расположение около 20 снарядов. Они упали метрах в 50–70 от меня, несколько правее. Сейчас сообщили, что ранило нашего старшину Некрашевича, который ехал на лошади. Ранило также местного фельдшера. И того, и другого тяжело.

Вот уже недели две я, стоя на посту, обычно ночью сочиняю лирическую поэму. Уже сочинил до 100 строк. Название пока для меня неясно, но я пишу о войне, любви, довоенной жизни. Пока получается хорошо. Но сочинять некогда. Я на посту наизусть сочиняю несколько строчек, а потом днем припоминаю их и записываю. Удастся ли закончить? Когда-нибудь снаряд может угодить прямо на пост, куда противник, очевидно, и бьет. Уже темно писать.

14 декабря 1942 г.

Вчера начальник штаба объявил, что с сегодняшнего дня я буду работать младшим писарем. Но когда я сегодня утром пришел, чтобы приступить к своим обязанностям, он, как в насмешку, послал меня в баню работать в дезинфекционной камере. И вот я весь день таскал в камеру и из камеры вшивое белье бойцов, пришедших с передовой. Вшей ужасно много, и я, очевидно, порядочно их наберусь.

Мне последнее время снится Тамара Андреевна, причем почти одинаково. И третьего дня, и сегодня она снаряжала меня в дорогу, собирая вещевой мешок. Сегодня мы прощались с нею в сарае на сене, и она, как всегда, была как расплавленный металл.

18 декабря 1942 г.

Вот уже 4 дня работаю в канцелярии младшим писарем, иначе говоря, переписчиком. Прежняя моя работа была гораздо лучше. Я имел возможность пару часов отдыхать и, главное, размышлять и сочинять стихи. Сейчас этой возможности у меня нет. Я с 7 ч. утра и до часу-двух ночи беспрерывно делаю не доставляющую мне никакого нравственного удовлетворения работу. Ужасно устаю и постоянно хочу есть, т. к. есть приходится только 2 раза в день очень не питательную пищу. Теперь я не имею возможности вырваться в баню и зайти к своей прежней хозяйке А. И. Олех, чтобы у нее пообедать.